b000002297

*Онъ глубоко вздохнулъ и замолчалъ.. . Въ хру­ стальномъ небѣ слышались грустные трубные звуки, — то журавли летѣли на далекій югъ и прощались съ род­ ными мѣстами. — Вы знаете, въ послѣдніе два года у меня было очень много работы. Я какъ-то случайно обратился къ Алексѣеву съ просьбой указать мнѣ какого-нибудь хоро­ шаго переписчика или переписчицу. Вскорѣ онъ прислалъ мнѣ адресъ, я списался съ этой дамой объ условіяхъ, и она взялась за работу. Это было годъ назадъ, осенью. Какъ работница, она была просто незамѣнима. Видѣть ее мнѣ ни разу не пришлось, потому что я все время разъ­ ѣзжалъ по бѣлу-свѣту и всю работу я посылалъ ей по почтѣ. Мѣсяца три, должно быть, спустя послѣ начала нашихъ дѣловыхъ отношеній я получаю вдругъ отъ нея письмо, въ которомъ она, послѣ многихъ извиненій, «позволяла себѣ» сказать нѣсколько словъ о моей послѣд­ ней работѣ, которую она тогда корректировала. Она указывала мнѣ на мое невѣрное, какъ ей казалось, пони­ маніе женской души, которое я будто бы обнаружилъ въ этой вещи. Я отвѣтилъ ей довольно коротко, но это послужило началомъ нашей переписки. Я вообще, какъ вы знаете, очень не люблю писать письма, такъ какъ въ короткомъ письмѣ ничего не скажешь, а въ длинномъ . . . въ длинномъ тоже ничего не скажешь, — по крайней мѣрѣ, во мнѣ всѣ письма мои безъ исключенія оставляютъ по себѣ какую-то досаду: говорилъ вотъ, говорилъ, а все- таки какъ-то все, что нужно, не сказалось. Но въ этомъ случаѣ я измѣнилъ себѣ, и переписка наша становилась все оживленнѣе и оживленнѣе. Все въ ея письмахъ при­ влекало меня: и живой умъ, и способность тонко выражать свои мысля и чувства, а главное, главное, въ каждой