b000002297

ствами и, чуть что, лѣзъ съ кулаками, «хотя и платилъ хо­ рошо», какъ поясняли сотрудники. И, попавъ въ желтую прессу, Иванъ Ивановичъ начиналъ искренно презирать разныя эти идейныя затѣи — надо быть всестороннимъ, живымъ, отзываться на все, всѣхъ интересовать; пора уже бросить это глупое, всѣмъ надоѣвшее сектантство. . . И на лицѣ его, лицѣ римскаго сенатора, такомъ нелѣпомъ и смѣшномъ въ его положеніи, была написана искренность его негодованія и порывовъ всѣмъ угодить, всѣхъ заинте ресовать.. . И, даже оставшись наединѣ съ самимъ собой, онъ теперь никакъ бы не могъ сказать, во что онъ собственно вѣритъ въ глубинѣ души, что ему дѣйствительно дорого: его духовный обликъ стерся въ этихъ скитаніяхъ и сталъ похожимъ на старый пятіалтынный, который слишкомъ долго ходилъ по рукамъ. Да и просто кормиться надо было — какія тамъ идеи!. . Иванъ Ивановичъ выглянулъ въ корридоръ. — Василій, убирайте самоваръ! . . — крикнулъ онъ. — Василій, слышите? Василій! . . Вотъ хамы, чортъ бы ихъ совсѣмъ подралъ!.. Василій!.. Никто не отзывался. — А чортъ васъ совсѣмъ возьми — надо въ другіе номера переѣзжать.. . Иванъ Ивановичъ мѣнялъ номера такъ же часто, какъ и редакціи: все что-нибудь да не такъ .. . Онъ постоялъ минуту у маленькаго оконца, глядя на деревья стараго монастырскаго сада, въ которыхъ уже возились грачи. Надъ черными вершинами, между двухъ ужасающихъ небоскребовъ, виднѣлось, точно кусокъ чи­ стаго атласа, весеннее небо. И этотъ клочекъ лазури говорилъ о какой-то иной жизни, въ которой есть и цвѣты, и милыя дѣвушки, и дѣти, и искусство, и радость. . . Но л *