b000002297

ранымъ рано, по весеннему, солнышко, оно увидало удивительную картину: вчерашняя мало-красивая дѣ­ вушка съ низкимъ лбомъ и свирѣпыми глазами пре­ вратилась вдругъ какимъ-то чудомъ въ новое существо — страсть оживила это туповатое лицо, мягкимъ свѣтомъ засіяли упрямые глаза, въ глубинѣ которыхъ пряталась и не могла спрятаться безмѣрная радость бытія и глубочай­ шая, поющая нѣжность; тѣло стало легкимъ, воздушнымъ и было полно какой-то безконечной лѣни, какой-то нѣги, отъ которой хотѣлось смѣяться тихимъ, нѣжнымъ смѣ­ хомъ. И не только солнышко, Самъ Костянтинъ не узна­ валъ Матрены и, сидя у окна за работой, онъ то-и-дѣло вскидывалъ на нее удивленные, откровенно влюбленные глаза. И ночью онъ едва могъ дождаться, пока всѣ за­ снутъ. . . И трепетали серебряныя, звенящія завѣсы капели, и ворковали голуби, и ожесточенно дрались по заборамъ влюбленные воробьи, и слышны были по вечернимъ и утреннимъ зорямъ съ вырубокъ нѣжныя пѣсни тетеревовъ, и пѣли надъ проталинками первые жаворонки, а подъ крышей большого, крѣпкаго дома Паниныхъ шла, вся пестрая, вся нарядная, вѣчная поэма любви, которую съ тайнымъ волненіемъ подмѣтили только чуткіе Кирюшка и Вѣра; остальные же не видѣли ничего: старики все думали, сколько мѣръ посѣять овса, гдѣ посѣять гречу, сколько высадить картошки; Клиневна боялась замѣчать вообще что бы то ни было, потому что она всего боялась въ этой строгой семьѣ, а Маша съ Прокофьемъ ничего не видѣли по душевной простотѣ. Разъ Костянтинъ, выйдя изъ избы, увидалъ на мосту Матрену, которая при его появленіи быстро смахнула слезы. — Что это ты?