b000002297

возвратному, сердце зоветъ милую, а кругомъ никого и ничего нѣтъ . . . Въ обѣдъ Константинъ подалъ ему свою лохматую, бѣлую, всю въ какихъ-то зеленыхъ пятнахъ, лошаден­ ку . . . — Ну, прощай, старуха . . . Вотъ тебѣ на бли­ ны . . . — говорилъ Николай Дмитріевичъ. — Прощай, Маша, — это тебѣ на платье . . . Прощайте . . . — Спасибо, Миколай Митричъ . . . — стыдливо про­ говорила Маша, глядя на него своими застѣнчивыми сѣрыми главами. „Вотъ такое небо бываетъ лѣтомъ въ сѣренькіе дни. . . “ , подумалъ Николай Дмитріевичъ про ея глаза, и ему стало грустно, что онъ уѣзжаетъ. И снова зашипѣлъ подъ колесами песокъ, и по­ шла мимо тарантаса безмолвная, неисчислимая рать ста­ рыхъ сосенъ и елей, и образъ Лидочки, смутный, едва уловимый, вился вкругъ него въ солнечной пахучей тишинѣ бора, и въ душѣ все стояла и не проходила глубокая грусть-тоска . . . — Ну, что, не опоздали? — спросилъ онъ встрѣ­ тившаго его бронзоваго рыбака съ огненной бородой. — Никакъ нѣтъ, баринъ. Въ самый разъ . . . — отвѣчалъ тотъ. — Сичасъ мелькурьевскій пойдетъ, а тамъ „Самолетъ", а за нимъ — кашинскій . . . Тихій золотой вечеръ сіялъ надъ призатихшей Вол­ гой. Было такъ тихо, такъ свѣтло-веркально какъ-то, хорошо, что вѣрилось, что счастье — вотъ, только руку протянуть. И захотѣлось счастья всѣмъ людямъ. — Ну-ка, поди сюда, Константинъ . . . — поманилъ Николай Дмитріевичъ лѣсовика въ сторону. — Ну, вотъ держи, это тебѣ на корову. . . Ну, ну, ну . . . — строго прикрикнулъ онъ, замѣтивъ движеніе изумленнаго Кон-