b000002297

сѣренькихъ убогихъ деревенекъ, а жили только медвѣди, сохатые да всякое другое звѣрье и птица да изрѣдка появлялся какой-нибудь дикарь-звѣроловъ. . . У воротъ старой, почернѣвшей отъ времени избы Константина стояла единственная его дочь, Маша, строй­ ная, красивая дѣвушка съ льняными волосами и мягкими сѣрыми глазами, которые безъ словъ говорили, что сопроти­ вляться жизни Маша не будетъ и пойдетъ покорно туда, куда поведетъ ее жизнь. Она улыбалась Николаю Дми­ тріевичу немножко застѣнчиво, но довѣрчиво, и отъ улыбки ея на душѣ у него стало еще теплѣе и свѣтлѣе. — Тпру . . . Пріѣхали . . . — ловко осадилъ лошадей предъ воротами Василій, уже успѣвшій ловко сдвинуть картузъ на ухо, и покосился на красавицу. — Милости просимъ, милости просимъ . . . — низко кланялась выбѣжавшая на звонъ колокольчика Дарья, измученная работой и дѣтьми — ихъ у нея было один­ надцать, а уцѣлѣла только одна Маша — женщина или скорѣе замученное животное съ дряблой кожей и всегда воспаленными жалкими глазами битой собаки. — А Константинъ гдѣ ? — На рѣку пошелъ вентеля ставить, батюшка . . . — отвѣчала старуха. — Сейчасъ притти долженъ — чай, слышалъ колокольчикъ-атъ. Ставь, Маша, самоваръ попро­ ворнѣй. . . — Я у баньки соберу, Миколай Митричъ? — прого­ ворила вопросительно Маша. — У баньки, милая, у баньки. . . — отвѣчалъ Николай Дмитріевичъ. — Не въ избу же лѣзть въ такую погоду . . . У старенькой сѣренькой баньки стояла развѣсистая старая дикая яблоня. Въ прохладной темной банькѣ Николай Дмитріевичъ лѣтомъ спалъ, а подъ яблонью