b000002297

дѣвокъ нарумянить себѣ щеки красными линючими нит­ ками, намочивъ ихъ предварительно слюной, но это вышло у нея такъ нескладно, что всѣ ее просто засрамили.. . Ея прежняя лѣсная пугливость постепенно замѣнялась теперь готовностью дерзить всякому, а особенно, конечно, хо­ зяевамъ. Она выучилась бурчать подъ носъ, хлопать дверью, выразительно гремѣть чугунами, красть сахаръ, баранки, кусокъ баранины, свѣжій ситный. Она замѣтно выровнялась, раздобрѣла, и ея груздочки привлекали вниманіе уже не одного Терентія Ивановича. Петькины посулы уже заставляли ее иногда задумываться: можно бы платокъ шерстяной, поднебеснаго цвѣта, купить . . . или ленту . . . а то башмаки на пугвицахъ. . . — А ну его къ лѣшему! . . — заключала она. — Еще родишь. . . Тѣмъ временамъ постройка церкви была закончена, храмъ былъ съ необыкновенной торжественностью освя­ щенъ, и учитель Николай Семеновичъ послѣ долгихъ унизительныхъ хлопотъ и заискиваній былъ посвященъ во іерея, назначенъ сюда священникомъ и надѣлъ лиловую рясу. Его Акуля, когда-то простодушная, наивная, тол­ стая хохотушка, превратилась въ матушку и рѣшила вести себя соотвѣтственно своему высокому сану. Поэтому она старательно тянула рѣчь, акала совсѣмъ «па-маскофски», спала безперечь, безперечь пила кофей, неустанно сосала карамель «Сафо» и «Раковыя шейки», до которыхъ была большая охотница, и жирѣла не по днямъ, а по часамъ, превращаясь въ какую-то груду цвѣтныхъ подушекъ: нижняя, самая большая, было расплывшееся туловище, на ней, поменьше, разжирѣвшая грудь, а сверху совсѣмъ маленькая, голова, съ жидкимъ комелькомъ сзади и безформеннымъ, почти безъ носа, почти безъ глазъ, лицомъ спереди. И чѣмъ дальше, тѣмъ нестерпимѣе становилась