b000002294

мука о женщинѣ. Дроздъ скачетъ, поднявъ хвостъ, а я пишу въ газеты, а въ основѣ одно и то же: тем­ ное, могучее, вѣчное. И онъ, и я — паяцы и одинъ и тотъ же режиссеръ дергаетъ насъ за ниточки и заставляетъ насъ плясать такъ или иначе на міровой сценѣ и — что удивительно — никакъ не надоѣдаетъ ему это представленіе, не спускаетъ онъ занавѣса и не говоритъ: ну, довольно, баста!.. Но разъ это такъ, разъ не только въ моей, но даже въ душѣ европейскаго буржуа въ начищенныхъ ботин­ кахъ и чудесно подвязанномъ галстухѣ живетъ эта неистребимая тоска по дикимъ ущельямъ, пахучимъ лѣсамъ, синимъ далямъ, то не правъ ли, въ самомъ дѣлѣ, этотъ наивный въ нашъ вѣкъ дирижаблей и версальской конференціи Толстой, который пригла­ шаетъ насъ равняться въ жизни по дрозду, жить, какъ онъ, въ тѣни старыхъ деревьевъ, получать свой хлѣбъ не отъ ротаціонной машины, а прямо отъ зеленой земли? И кто знаетъ, не возстанетъ ли въ концѣ концовъ въ безкровномъ бунтѣ все усталое человѣ­ чество, не побросаетъ ли оно свои пятидесяти-этажные небоскребы, иксъ-лучи, цеппелины, пушки и пр. Вѣдь все это направлено вь концѣ концовъ къ одному: сохранить жизнь, украсить ее, избѣжать смерти. Но жизнь до поры до времени сохраняетъ и дроздъ, а отъ смерти не ушелъ и Мечниковъ съ его простоквашей, — такъ не проще ли, не мудрѣе ли принять покорно неизбѣжное ? И если не съумѣлъ въ этомъ убѣдить Толстой то, можетъ, быть, со временемъ убѣдитъ все нарастающая безсмыслица нашей жизни. Ну, разъ построилъ дрэдноутъ въ І00 пушекъ, ну, два построилъ оберъ- штабъ -дрэдноутъ съ 1000 пушекъ, ну, три построилъ оберъ-кригсъ-гофъ-сверхдрэдноутъ съ 10.000 пушекъ, но когда-нибудь надо же убѣдиться, что ни черта изъ этого не получается и въ одинъ прекрасный день все — какъ въ Германіи или Россіи — летитъ кверху ногами. Но въ Англіи или Америкѣ не по­ летѣло же, скажутъ. Завтра полетитъ — нынче жре­ бій выпалъ Троѣ, завтра выпадетъ другимъ... Ну, разъ налѣпилъ афишу на три сажени, ну, два налѣ