b000002294

— Святые!.. — съ умиленіемъ скажутъ другіе, немногіе, тѣ, которые на страшномъ опытѣ съ ужасомъ узнали, что новая жизнь эта — только старый миражъ, за которымъ вотъ уже тысячелѣтія бѣгутъ люди, без­ жалостно давя другъ друга и который все рѣетъ впереди, попрежнему заманчивый, но всегда неуло­ вимый. И другую вѣковѣчную драму человѣческую могъ я втихомолку наблюдать въ этомъ чужомъ городѣ. Я говорилъ уже, что фактическимъ правителемъ страны является королевичъ Александръ — старый король Петръ, съ огромной бѣлой бородой и налитыми скорбью глазами, почти нигдѣ уже не показывается. Онъ, говорятъ, совсѣмъ ослѣпъ почти и все время молится и плачетъ. Страна его вышла изъ тяжкихъ испытаній съ честью, побѣда увѣнчала героическія усилія маленькаго народа, предѣлы царства стараго короля расширились, но — молится, уединившись отъ всего и отъ всѣхъ, старецъ съ серебряной головой, молится и плачетъ. Онъ не могъ не видѣть старыми глазами своими, во что обходится слава человѣческая, на чемъ она стоитъ, не могъ не понять старымъ серд­ цемъ своимъ всю пустоту и тщету власти, какъ всегда и вездѣ понимали это въ концѣ концовъ лучшіе пред­ ставители ея. И вотъ, какъ результатъ цѣлой долгой жизни , — уединеніе, молитва и слезы... Люди, захва­ ченные пестрыми, красивыми миражами жизни, пож­ мутъ, конечно, плечами и скажутъ тихонько: — Ну, что же, понятно, — старческое слабоуміе... А, можетъ быть, въ этой молитвѣ и слезахъ самая сущность человѣческой мудрости ? Вѣдь, не даромъ же тоже — какъ хорошо, какъ живо помню я это!.. — старенькій Левъ Толстой, увидавъ въ какомъ-то иллюстрированномъ журналѣ снимокъ съ гипсовой маски своего давняго недруга Наполеона, долго, долго смотрѣлъ на него и вдругъ жалостно заплакалъ тихими старческими слезами... Да, старый король Петръ, послѣ всего перенесен­ наго, заперся, молится и плачетъ, и страшно зіяютъ пробоины снарядовъ въ изувѣченномъ Бѣлградѣ, и