b000002294

будто и разумный человѣкъ, а всѣ вмѣстѣ —совершенно невмѣняемые идіоты... И тѣ, что были, не Богъ знаетъ, какая благодать была, но тЬ, что на ихъ мѣсто вездѣ стали, эти, благодѣтели-то, въ милліонъ разъ хуже... Къ чорту, къ чорту, къ чорту всѣхъ этихъ адвокатовъ, профессоровъ, писателей, всѣхъ къ чорту!... Нѣтъ въ нихъ толка никакого... И въ своихъ воспоминаніяхъ говоритъ Ренанъ: «... И такъ какъ я обладалъ разумомъ яснымъ, я видѣлъ, что идеалъ и дѣйствительность не имѣютъ между собою ничего общаго, что міръ — впредь до новыхъ распоряженій, — безвозвратно обреченъ пошлости и посредственности, что дѣло, которое привлекаетъ къ себѣ сердца людей благородныхъ, навѣрное будетъ прои­ грано, что все, что вѣрно въ книгахъ, въ поэзіи, въ гла­ захъ людей болѣе утонченныхъ, всегда ложно въ гру­ бомъ мірѣ факта. Событія, которыя послѣдовали за революціей 1848 г., укрѣпили меня въ этой мысли. Ока­ залось, что самыя прекрасныя мечты, перенесенныя въ дѣйствительность, дѣлались пагубными и что дѣла че­ ловѣческія только тогда начинали идти лучше, когда разные идеологи переставали заниматься ими...» XXIV. Я говорилъ, что основная наша ошибка, которая за­ вела насъ въ безвыходное болото, это наше книжное представленіе о человѣкѣ. Этимъ страдаютъ не только соціалисты — это основной грѣхъ всѣхъ тѣхъ «идеоло­ говъ», о которыхъ говоритъ Ренанъ, нашъ общій грѣхъ. До сихъ поръ всѣ мы, книжники, воображали себѣ чело­ вѣка, какимъ-то еще недоразвившимся профессоромъ, которому только злое стеченіе обстоятельствъ мѣшаетъ хватать звѣзды съ неба и вообще предаваться «разум­ нымъ развлеченіямъ» и «жить человѣческой жизнью», причемъ подъ человѣческой жизнью мы разумѣли, глав­ нымъ образомъ, чтеніе книгъ съ «хорошимъ» напра­ вленіемъ, газетъ, журналовъ, симфоническіе концерты, выставки картинъ и въ первую голову, конечно, неисто-