b000002294

Богу въ лѣсной глуши, что я невольно снялъ шляпу и теилое чувство умиленія свѣтлой и свѣжей волной прошло но душѣ. Это — символъ иного могучаго теченія въ человѣчествѣ и съ этимъ вы еще поборетесь, милые люди, — вы для чего-то вбили себѣ въ голову, что вамъ совер­ шенно необходимо побѣдить это... Мои дѣтишки, чтобы поскорѣе овладѣть нѣмецкимъ языкомъ, бѣгаютъ къ мѣстнымъ монахинямъ-бенедик- тинкамъ. И что это за милыя созданія, эти чистыя, благообразныя, всегда ласковыя женщины!.. И на ка­ комъ-то изданіи ихъ ордена я увидѣлъ девизъ ихъ тихой жизни: въ заголовкѣ, наверху, стоитъ ога еі ІаЬога — молись и трудись, въ срединѣ страницы крестъ, символъ мірового страданія, окруженный святымъ сіяніемъ, а внизу крупно: Рах — миръ. Ну, ей Богу же, все это, такое теплое, такое человѣческое, стоитъ эрфуртской программы!.. И когда кто-нибудь изъ моихъ ребятъ особенно отличится въ трудахъ своихъ, сестры дарятъ ему въ награду маленькую картинку, на которой изо­ бражены хорошенькіе ангелы, кроткій святой какой- нибудь, тихая, чистая, ласковая мадонна... И дѣти чуютъ тутъ что-то. На дняхъ, смотрю, моя тихая Леночка за­ ботливо подбираетъ букетикъ первыхъ весеннихъ цвѣтовъ. — Кому это ты, Ленокъ? — спрашиваю я. — А сестрамъ... Меня тронуло это н я поцѣловалъ ее въ головку, въ которой родилась эта красивая, добрая думка... И, когда я внимательно всматриваюсь въ эти спокой­ ныя, ласковыя, чистыя женскія фигуры, которыя, подъ крестомъ неизбѣжнаго мірового страданія, пребывая въ мирѣ, молятся и трудятся, — и что берутъ онѣ за свой трудъ среди этаго всеобщаго разгула жадности, прямо сказать совѣстно!.. — я вспоминаю удивительныя слова Герцена, написанныя имъ уже послѣ катастрофы его міросозерцанія, слова о томъ, что какой-бы колоссальный переворотъ произошелъ въ жизни всего человѣчества, если бы, отбросивъ всякія политическія и соціальныя реформы и революціи, люди рѣшили бы быть со всѣми — только вѣжливыми, вѣжливыми до конца.. И вотъ эти тихія женщины этотъ огромный переворотъ уже совер-