b000002294

«мати-пустынѣ», чтобы тамъ, въ уединеніи, отдохнуть отъ ядовитыхъ укусовъ и тяжкихъ ударовъ братьевъ-людей подъ дуновеніемъ ласковаго вѣтерка, подъ лучами добра­ го солнышка, среди милыхъ птичекъ. Но стоитъ только поближе присмотрѣться къ жизни природы, какъ ясно начинаешь понимать, что все это великая, древняя ложь, сотканная изъ уцѣлѣвшихъ въ душѣ человѣка остатковъ прежнихъ, доисторическхъ вѣрованій, ощущеній и ин­ стинктовъ. И не то въ природѣ ужаснѣе всего, что вотъ два милыхъ зяблика ожесточенно дерутся, какъ и мы, грѣшные, изъ-за самки, что волкъ безжалостно рѣжетъ барашка, что кошка играетъ окаменѣвшей отъ ужаса мышью, что вотъ въ этомъ частомъ ельникѣ идетъ упрямая, остервенѣлая борьба между этими зелеными елочками изъ-за каждаго вершка земли, изъ-за каждой капли воз­ духа или влаги, изъ-за каждаго луча добраго солнышка, что все вообще вокругъ хладнокровно, методично, по неумолимо-желѣзнымъ законамъ истребляетъ одно другое, что смерть одного есть здѣсь начало жизни для другого, что все здѣсь находится въ вѣчной, изступленной судорогѣ смертнаго страха, который сливается съ восторженнымъ ревомъ побѣдителя, —не это здѣсь самое ужасное, хотя и нельзя сказать, что эта картина внушала бы сердцу чело­ вѣческому большое умиленіе предъ благостью Подателя жизни. Самое ужасное въ этой кровавой схваткѣ, — извѣчной, никогда не кончающейся, не обѣщающей мира никогда, никогда, никогда, — это бездушіе, меха­ ничность борьбы, это проклятое, каменное равнодушіе вещи. Въ нашей, человѣческой борьбѣ ея ужасъ хоть отчасти искупается красотой тѣхъ драмъ и трагедій, которыя мы создаемъ изъ этого кроваваго кошмара, наша борьба это все же великолѣпная, красочная, хотя, можетъ быть, и черезчуръ ужъ растянутая героическая поэма: Тамерланъ, Францискъ Ассизкій, Цезарь, Сократъ, Хрис­ тосъ, гугеноты, Наполеонъ, Толстой, большевики, Будда, Прометей, Гамлетъ, Лиръ и проч, и проч., и проч., — все это можетъ не только занять, но и увлечь, и опьянить даже до самозабвенія: вспомните старую гвардію, кото­ рая гибла въ холодныхъ волнахъ Нѣмана, радуясь, что гибнетъ она на глазахъ у самого великаго императора,