b000002292

Сергѣй Ивановичъ послушно сѣлъ на старенькую скамеечку у часовни; она опустилась рядомъ съ нимъ. Отъ пея пахло храмомъ — ладаномъ, воскомъ, старыми книгами, — и въ блѣдныхъ, какъ у мертвой, и высох­ шихъ рукахъ была черная, старая лѣстовка. — Она не придетъ. . . — тихо сказала схимница, не подымая глазъ. — И не старайтесь ее увидѣть,— вы этого не достигнете. Я давно замѣтила тяжкое иску­ шеніе, овладѣвшее ею; вчера поздней ночью въ щель занавѣски я увидѣла, что у нея въ келіи горитъ огонь; я вошла къ ней: она писала вамъ, рвала написанное и опять писала. . . Она не могла болѣе таиться и откры­ лась мнѣ во всемъ; я провела съ ней всю ночь въ бе­ сѣдѣ и молитвѣ, а съ утра жду васъ здѣсь, чтобы со­ общить вамъ ея рѣшеніе, — не видѣть васъ больше. . . Сергѣй Ивановичъ сдѣлалъ невольное движеніе не­ довѣрія, боли, протеста. — Подождите... Я еще не кончила. . . — без­ страстно и печально продолжала монахиня. — Можетъ быть, то, что я скажу вамъ, еще болѣе увеличитъ ваши страданія, но я должна сказать вамъ все. Она не при­ няла еще полнаго пострига, она могла бы совершенно свободно оставить монастырь и идти за вами въ новую жизнь, но . . . она рѣшила иначе. . . — Боже мой! . . — схватившись за голову, восклик­ нулъ онъ. — Для чего же вы это сдѣлали?! Она подняла на него свои налитые тяжкой скорбью глаза и холодно, размѣренно, точно ударяя тяжкимъ молотомъ по своему сердцу, сказала: — Двадцать лѣтъ тому назадъ, среди охваченнаго огнемъ, умирающаго съ голода города, пьяные люди, матросы и латыши, разстрѣлявшіе наканунѣ моего мужа только за то, что онъ остался вѣренъ своей при­ сягѣ государю и Родинѣ, изъ оконъ моей квартиры, на моихъ глазахъ, схвативъ за ножки, со смѣхомъ вы­ бросили на улицу, на камни мою Талочку, нѣжную, бѣлую, въ кудряшкахъ, моего Тасика, такого веселень­ каго, съ ямочками на щекахъ, и я слышала, какъ они