b000002290

этой суматохѣ, въ этомъ визгѣ и вознѣ, въ этихъ пѣсняхъ, и крикахъ, и стонахъ слышалась великая, необъятная, вѣчно юная, вѣчно торжествующая сила весны. . . А въ темной, осиротѣвшей избушкѣ Кузьмы — не было Ольки, не было Петьки, не было Аннушки, — сильно постарѣвшая, исхудавшая, еще болѣе, чѣмъ прежде, строгая и благообразная Афимья, дрожащими руками зажгла свою кадильницу и окурила всю избу душистымъ ладаномъ, Потомъ она задернула окно ситцевой занавѣской и, поставивъ предъ иконами ма­ ленькій аналойчикъ и прилѣпивъ къ нему зажженную тоненькую свѣчечку изъ желтаго душистаго воска, положила на аналойчикъ свою старую, дѣдовскую, свою любимую книгу въ кожаномъ переплетѣ съ мѣдными застежками, тамъ и сямъ переложенную старыми вы­ цвѣтшими лентами и бумажками. Сердце ея ныло безысходной тоской по невозвратно ушедшимъ, и горькія слезы жгли выцвѣтшіе глаза. И взоръ ея съ горячей вѣрой устремился на темные, такіе строгіе и такіе близкіе и родные лики старыхъ иконъ, и она молилась, и слезы текли по ея морщинистымъ щекамъ, и нѣжные, безконечно любимые образы дѣтей вились вокругъ н е я ... Мимо оконъ, въ бѣлыхъ сумеркахъ, вешней бурей пронеслась дѣтвора, гонимая, опьяненная чарами весны. . . Афимья приступила къ книгѣ, строгая и въ то же время свѣтлая. Но дверь въ избу тихонько отворилась, и вошла Пелагея, мать Бориски. Она помолиласъ на образа, и изъ глазъ ея потекли слезы: она поняла, что было въ этотъ сумеречный часъ въ душѣ Афимьи, поняла, что она — съ ушедшими дѣтьми.! — Молись, молись , касатка . . . — тихо, почтя шопотомъ, сказала она. — Молись. . . И я съ тобой..