b000002290

— Эхъ, отдалъ барину деньги! . . Онъ усѣлся на узловатые корни старыхъ елей. — Филька, сыграй что-нибудь... — сказалъ Николка. — Можно.. . — сказалъ Филька. — Пѣсня, братъ, это самое разлюбезное дѣло, лучше твоего клада. Онъ досталъ изъ -за пояса рожокъ, вытеръ губы, и — что - то нѣжное и чистое родилось вдругъ въ чуткой тишинѣ оврага: полилась широкая, унылая пѣсня. И смѣющаяся рожа Фильки измѣнилась, стала лицомъ, сосредоточеннымъ и серіознымъ; глаза его смѣялись попрежнему, но смѣхъ ихъ теперь былъ другой, груст­ ный, берущій за душу, бередящій въ ней Богъ знаетъ какія раны. Ребята лежали на брюхѣ, подперевъ кулаками головы, смотрѣли серіозно на Фильку, и души ихъ сладко ныли безотчетной тоской, и имъ хотѣ­ лось то плакать, какъ будто, то, какъ будто, улетѣть куда. А Борискѣ чудилась почему-то степь, которой онъ никогда не видалъ, чудилась нѣжно и смутно, безбрежная, вся зеленая. И молодая березка одино­ кая чудилась ему въ степи, на краю дороги, на кото­ рой никого - никого не было видно, и вечернія облака надъ степью, и было такъ хорошо въ степи, и такъ мила и дорога была почему-то эта одинокая березка, что Бориска сдѣлалъ усиліе, чтобы не расплакаться отъ счастья.. . А пѣсня лилась, унылая, зовущая, род­ ная. . . И ничего, [ничего не было нужно, — только бы лежать вотъ такъ на травѣ, и чтобы рядомъ тихо курился догорающій костеръ, и чтобы пѣла и бередила душу и вызывала на глаза слезы унывная пѣсня.. . И замерла пѣсня на высокомъ, нѣжномъ и чистомъ звукѣ . . . — Кладъ. . . — тихо пренебрежительно пробормоталъ Филька. — Нашли добра...