b000002290

у насъ, кажется, всего одно лѣто и куда-то исчезъ, оставивъ по себѣ во мнѣ, ребенкѣ, какое-то странное впечатлѣніе: точно это былъ какой-то милый , удиви­ тельный сонъ, что-то такое, о чемъ не знаешь, было оно въ самомъ дѣлѣ или не было. И только развѣ тупая боль въ дѣтскомъ сердцѣ, боль разлуки, гово­ рила, что онъ, дѣйствительно, былъ. . . . По мокрому, залитому солнцемъ, пахучему саду шелъ неумолчный шопотъ сверкающихъ капель... . . . Онъ любилъ меня, но любилъ опять-таки не какъ всѣ: онъ никогда не цѣловалъ, не ласкалъ меня, не говорилъ нѣжныхъ словъ, не смѣялся, не шутилъ, и все же я льнулъ къ нему. Онъ никогда не игралъ со мной, но зато часто разсказывалъ мнѣ разныя исторіи, въ которыхъ не было, казалось, ничего необыкновен­ наго, — ни волшебниковъ, ни страшной бабы-яги, ни сѣраго волка, ничего такого, чего «не бываетъ», и тѣмъ не менѣе я слушалъ его, затаивъ дыханіе и широко раскрывъ глаза. И, случалось, бывало, онъ захватитъ на моемъ лицѣ это завороженное выраженіе, и вдругъ тихая улыбка скользнетъ по его блѣдному лицу. . . . По старому развѣсистому саду —ахъ, какъ сладко, какъ чудно пахнетъ липами! — шелъ бѣглый таинст­ венный шопотъ капель ... Да, да, сейчасъ вспомню... . . . Тамъ, въ концѣ липовой аллеи, на крутомъ берегу сонной, густо заросшей камышами, осокой, желтой кувшинкой и бѣлыми ненюфарами, Серебрянкой, была старая бесѣдка. Ея давно уже нѣтъ. Теперь на ея мѣстѣ лежитъ вотъ этотъ толстый обрубокъ старой, поваленной бурей липы, который служитъ скамейкой всѣмъ приходящимъ досидѣть въ тишинѣ надъ Сереб­ рянкой и полюбоваться прелестнымъ видомъ, откры-