b000002290

приложилъ ее къ губамъ. И вотъ вдругъ среди тор­ жествующаго, побѣднаго шума природы, веселаго бѣга рѣки, серебристыхъ пѣсенокъ всякой мелкоты въ дубовой рощѣ и надъ ширью луговъ запѣла и, дрожа, полилась маленькая, слабенькая и такая груст­ ная, грустная человѣческая пѣсенка... И было стран­ но, что человѣческое сердце не нашло себѣ части въ этомъ ликующемъ праздникѣ, было странно, что оно было такъ одиноко въ своей робкой грусти, что оно плакало о чемъ-то... Чего же еще ему надо, чего?.. Глубокая тоска охватила вдругъ душу Цыганка, и опять, какъ тогда ночью, на палубѣ «Труженика», ему захотѣлось завыть, но опять онъ сдержалъ себя: еще разсердится Григорій... — Такъ-то вотъ, братъ, — проговорилъ, наиграв­ шись, Григорій. — Все ничего, все ничего, а то и того ... и засосетъ. .. Вотъ она старость-то... силы ужъ нѣту... а куда пойдешь, къ кому сунешься?.. Ты —Цыганокъ, да и я, братъ тоже, видно, цыганокъ... А и у тебя, гляди, мать была, и у меня все честь-честью, какъ слѣдоваитъ быть, а вотъ поди, что вышло! Главная вещь, дома рукъ приложить было не къ чему, ну и сталъ я съ молодыхъ лѣтъ на заработки ходить. И такъ тогда мнѣ эта вольная жизнь, братъ, полюбилась, что и сказать тебѣ не могу. Правда, иногда п голод­ но, и холодно, а нѣтъ, знай тянетъ по свѣту походить, на людей посмотрѣть. .. Меня ужъ и женить собирались, и невѣсту ужъ нашли, — хорошая была дѣвка, надо правду сказать ... Аксюшей зв али ... Какъ сладили Дѣло, то пошелъ я въ останный разокъ на заработки, чтобы на свадьбу припасти чего ни на есть, и далеко на этотъ разъ ушелъ, на теплое море, ты, поди, чай, и не слыхивалъ... Кавказъ то мѣсто называется...