b000002289

1917 г. даже слѣпымъ стало совершенно ясно, что революція съ головокружительной быстротой вырождается въ пугачев­ щину. И съ замираньемъ сердца всѣ ждали, что же будетъ дальше . . . А дальше вдругъ оборвались газеты, стала почта и те­ леграфъ и страшныя вѣсти, какъ сказочные драконы, сѣя панику, поползли по деревнямъ. Что дѣлалось вдали, въ центрахъ, точно никто не зналъ, но слухи были ужасны: совсѣмъ обезумѣвшія солдатскія толпы гроийли изъ пушекъ Москву, гроинлн Кремль, эту кружевную сказку изъ камня, эту изумительную поэму, которая только чудомъ могла быть создана на высокомъ берегу рѣки Москвы, созданіе, которое всегда меня и восхищало, и уимляло на столько, что, если я куда ѣхалъ по дѣлу, по близости отъ Кремля, я всегда свертывалъ поближе къ нему, чтобы еще разъ полюбоваться пмъ . . . Если во мнѣ пробудились національныя струны, сознаніе и чувство, что Россія — моя, то болѣе всего про­ бужденію этого сознанія содѣйствовалъ грохотъ солдатскихъ пушекъ, громившихъ мой Кремль . . . Нри первыхъ слухахъ о разгромѣ Москвы я бросился изъ деревни во Владиміръ, чтобы при первой же возможности ѣхать въ Москву. Я бѣгалъ на вокзалъ почти къ каждоиу поѣзду и, перехватывая бѣгущихъ иассаии изъ Москвы людей, разспрашивалъ ихъ о тонъ, что таит, дѣлается, й зъ противо­ рѣчивыхъ разсказовъ ихъ ясно было только одно: безуиіе достигло послѣднихъ предѣловъ. Но ѣхать туда было нельзя: говорили, что въ Кусковѣ какая-то вастава и въ Москву никого не пропускаютъ. А у бѣднаго Владиміра Михайловича — я останавливался всегда у него — въ Москвѣ застряла жена н старикъ страшно волновался за ея судьбу. Отважная Манюшка вызвалась пробраться туда и вызволить какъ-нибудь хозяйку. Вслѣдъ за ней, не вытерпѣвъ, поѣхалъ н я.