b000002289

я. т. д. И, наконецъ, какъ апофеозъ всего, явился Горькій, который высмѣялъ осмѣивателей, заушилъ всю интеллигенцію и та превознесла его выше небесъ. Идеаломъ человѣчества, его наиболѣе счастливымъ достиженіемъ былъ объявленъ пьяный, съ провалившимся носомъ босякъ Ванька-ІІляши Нога и его воняющая сивухой подруга Катька-Заверни Подолъ, какъ разъ тѣ герои, которые идутъ теперь въ авангардѣ міровой революціи . . . Вотъ до чего можетъ довести подлый, блудливый языкъ! . . . Мы серчали на правительство — оно •совсѣмъ не было такъ ужъ звѣрски плохо, какъ знаемъ мы теперь, — серчали на свое безсиліе создать жизнь болѣе человѣческую, а били нашими обличеніями но всей Россіи, учились и учили не любить ее, а стыдиться . . . И, если начался пересмотръ всей нашей идеологіи, который я благо­ словляю, то пересмотримъ н то, на чемъ эта идеологія выросла, литературу, и на первое мѣсто въ дѣтскомъ и юношескомъ воспитаніи выдвинемъ не тѣхъ, кто ловчѣе ■освистывалъ Россію, какъ это мы дѣлали до сихъ норъ, а тѣхъ, кто любовно и бережно описывалъ ее и училъ насъ любить е е . . . До сихъ поръ мы относились къ Россіи, какъ крыловская евннья, которая, наѣвшись подъ дубомъ желудей, равнодушно говорила, что на дубъ ей наплевать, пусть сохнетъ, только бы желуди были, оп. которыхъ она жирѣетъ. — А вы замѣтили, •— вставилъ кто-то, — какъ вообще богата крыловскими мотивами ваша революція? . . . Медвѣдь, убившій муіу на лбу своего друга, пустынника, а вмѣстѣ съ ней и самого пустынника, — это мы, старое правительство и Россія. Лебедь, щука н ракъ это наши партіи. Мартышка и очки — „товарищи* и культура, а моськи, лающія на слона — ихъ можно слышать на каждомъ митингѣ, въ каж­ домъ номерѣ газеты. Ворона съ сыромъ — толпа на митингѣ, соблазняемая лмсой отъ партіи . . . Запаска о р«аодовіа