b000002289

Плюшкины, Ноздревы, Собакевичи. Доли» честнаго писателя былъ въ томъ, чтобы, показавъ уродовъ, показать и не уродовъ, показать тѣхъ, кѣмъ строилась, на комъ тысячу лѣтъ держалась Россія — держалась же она на чемъ-нибудь, строилась же она кѣмъ-нибудь! . . . А если ты не умѣешь показать другой стороны медали — на примѣрѣ Констанджогло Гоголь показалъ, что онъ не умѣетъ . . . — то молчи совсѣмъ и не выставляй матери на посмѣшище . . . Ноздревъ, Собаке вичъ, Коробочка, а какъ же смѣлъ онъ просмотрѣть женъ декабристовъ, какъ просмотрѣлъ онъ кн. Андрея Болконскаго, погибшаго вмѣстѣ съ другими помѣщиками за Россію подъ Бородинымъ? Вы помните сцену его прощанія съ отцомъ, эти изумительныя слова съ обѣихъ сторонъ? — , Князь Андрей, если я узнаю, что мой сынъ убитъ, мнѣ будетъ больно, но если я узнаю, что онъ повелъ себя не такъ, какъ слѣдовало князю Болконскому, мнѣ будетъ стыдно . . . “ И тотъ просто отвѣтилъ: .батюшка, этого вы могли бы мнѣ и не говорить . . .* И это было вѣрно, это были не слова, — своимъ поведеніемъ подъ Бородинымъ онъ доказалъ это. Вѣдь, это сцена изъ Плутарха! II это происходило не на площади, гдѣ любятъ дѣйствовать Керенскіе, а въ деревенской глуши, не для аплодисментовъ галерки, а для себя. А Ро­ стовы? Это не герои, но это п не уроды, это люди живые п милые. А Пьеръ? А Левинъ? Истинный художникъ долженъ дать и свѣтъ, и тѣнп въ своей картинѣ; его отличительный признакъ это волшебное умѣніе вызвать любовь, симпатію въ тому, что онъ описываетъ. Съ Гоголя и началось это высмѣиваніе Россіи: высмѣивали кто во что гораздъ: одинъ освистывалъ духовенство, не желая знать, что среди духо­ венства были н Сергій Радонежскій, и преподобный Нилъ Сорскій, н старецъ Зосима, н тысячи другихъ свѣтлыхъ и тихихъ подвижниковъ, Островскій живописалъ купца-звѣря, Салтыковъ спеціализировался на высмѣиваніи чиновничества