b000002289

Но на душѣ у .меня все же было не ладно. И не утѣ­ шало соображеніе, что ото воронье, эта страшная шпанка примѣшивается въ жизни рѣшительно ко всему я все губитъ: патріотическій подвигъ Пожарскаго — воронье, ожидая тру­ повъ, вьется и надъ его ратью; революція — они горланятъ несуразное въ первыхъ рядахъ, церковь — они зажигаютъ костры, заушаютъ свѣтильники, вродѣ какого-нибудь Нила ('орскаго, сквернятъ церковь, наука — они проституируютъ и науку-. Потону то, можетъ быть, я и не могъ никогда цѣли­ комъ, всей душой примкнуть къ чему бы то ни было, потому-то и остался я въ концѣ концовъ въ сторонѣ отъ всего, не столько участникомъ жизни, сколько ея созерцателемъ . . . И для того, чтобы работать, приходилось немножко какъ бы прищуриваться, чтобы не видѣть обезкураживающаго воронья, которое отъ. нашей работы ждало только жирныхъ труповъ. А работать въ то время прежде всего значило смо­ трѣть, слушать, думать и откровенно пересматривать то, во что вѣрилось, чѣмъ жилось равыпе, сжигая то, чему раньше поклонялся, п преклоняться предъ тѣмъ, что раньше сжигалъ. И все опредѣленнѣе становились контуры новаго жизнепони­ манія. Бывшій интернаціоналистъ, я кт, тому времени понял ъ уже. что Россія это прежде всего, практически уже только — мой домъ, донъ дѣтей моихъ, безъ котораго ни они, ни я просто жить не можемъ, и потому безсмысленно и пре­ ступно зажигать, этотъ домъ со всѣхъ четырехъ угловъ, какъ это сдѣлали съ нашего благословенія массы въ 1917 г. Одинъ изъ огромныхъ уроковъ, даннын . намъ, гиде папамъ, былъ въ этой переоцѣнкѣ понятій государства п родины. Оказалось, что это. не простой „позорный пережитокъ бур­ жуазнаго періода*, а реальность, крѣпко заложенная въ душѣ, человѣка. Пусть это даже очень не хорошо, ибо противо рѣчитъ нашимъ всечеловѣческимъ идеаламъ, но это такъ, съ этимъ надо считаться.