b000002289

Я очень хочу, чтобы дѣвочка не забыла нп этихъ слет.» своихъ, ни этихъ словъ . . . Мы уходимъ въ море все дальше и дальше . . . Я съ тоской смотрю вдаль, за тотт, синій мысъ, — таят, ея мо­ гилка . . . Опять и опять она остается одна . . . Прощай, моя дѣточка, моя любимая, мое солнышко! . . . Покидать своихъ мертвыхъ, оказывается, часто бываетъ также тяжело, какъ и живыхъ . . . О, неразрѣшимая печаль жизни человѣческой! . . . XXXIII. . Аооіп,' былъ вабитъ пассажирами выше всякой мѣры. Вт, темныхъ трюмахъ его, насквозь промерзшихъ, едва можно было нройтп. Всѣ рубки были переполнены. Люди валялись всюду на полахъ, примащивались спать ночью иа стульяхъ, на полу, ютились на сквознякѣ въ корридорахъ; нѣкоторые, несмотря на холодъ, ночевали даже иа палубахъ. Нароходпая администрація и матросы сдавали свои каюты и койки же­ лающимъ по невѣроятнымъ цѣнамъ — А. С. Суворинъ, напримѣръ, заплатилъ за крошечную двухмѣстную каютку 120.000 р. Къ моему удовольствію, мои малыши переносили невыносимый холодъ несравненно легче, чѣмъ я ожидалъ, и вообще все въ пути такъ интересовало ихъ, что они не замѣчали тяжести лишеній: ни холода этого, ни давкп, ни грязи — пароходная прислуга смотрѣла на насъ, какъ на недорѣзанныхъ по недосмотру биржуазовъ п враговъ народа н относилась къ своимъ обязанностямъ соотвѣтственно . . . — ни нашего убогаго эмигрантскаго стола, отпускаемаго изъ кухни. Я жестоко страдалъ отъ холода и спалъ не въ трюмѣ, гдѣ мнѣ не хватало нм одѣяла, ни подушекъ, а сидя на лѣст­ ницѣ. ведущей въ курилку . . .