b000002289

Ни одинъ мудрецъ въ мірѣ не знаетъ каково наше будущее. Судьбы народовъ такъ же многообразны, какъ и судьбы отдѣльныхъ людей, н никто, никто не скажетъ, какая именно судьба уготована намъ . . . Но одно только можно сказать: если намъ суждено оправиться и жить, то жить человѣческой жизнью можемъ мы только подъ нашимъ старымъ трехцвѣтнымъ знаменемъ, подъ которымъ строили прадѣды нашу милую Россію. А если судьбой суждено намъ погибнуть, то опять-таки пристойнѣе, прекраснѣе уйти не только не отрекаясь отъ своего, но въ послѣдній моментъ съ особой любовью преклоняясь предъ нимъ всей своей истекающей кровью душой — предъ дале­ кимъ теперь видѣніемъ Кремля московскаго, преданнаго ин­ тернаціоналу, предъ тихими курганами по безбрежнымъ сте­ пямъ нашвмъ, предъ кроткими лампадами нашихъ старенькихъ, грустныхъ, опозоренныхъ теперь церковокъ . . . XXIX. И вотъ мы продолжаемъ сидѣть въ прокисломъ болотѣ Геленджика, отрѣзанные бушующимъ моремъ отъ всего свѣта. Газетъ нѣтъ. Телеграфъ едва дышетъ. Раньше хоть черезъ мѣсяцъ приходили сюда письма изъ Кіева, напримѣръ, теперь и это все оборвалось. Слухи одинъ другого чудовищнѣе пол- і заютъ темною тучей но несчастному, страдающему краю. Мѣстные „большевики-* поднимаютъ голову п снова и снова слышатся всюду н вездѣ эта злобныя, темныя удушливыя г I рѣчи, въ которыхъ есть доля правды, но нѣтъ надежды: не вырастетъ спасенія изъ этой темноты и злобы! По ночамъ грохаютъ выстрѣлы патрулей и какъ палкой, бьютъ они по мозгу въ этой черной, жуткой темнотѣ. Иногда шальная пуля залетаетъ н къ намъ на усадьбу н чокаетъ въ дерево. И нельзя выразить всего того отвращенія, всей муки, которыя вызы­ ваются въ душѣ этими выстрѣлами, такъ опротивѣвшими за