b000002289

въ безсонную ночь стучится въ голову тяжелая мысль: а что, въ самомъ дѣлѣ, если правы нѣмцы, которые такъ хорошо изучили насъ, что, если мы, въ самомъ дѣлѣ, народъ кон­ ченный, только навозъ дтя какой-то высшей культуры? . . . Если бы греку временъ Перикла или римлянину временъ упадка имперіи сказали бы: .вотъ грядетъ время, когда отъ великой Эллады твоей или отъ желѣзнаго Рима твоего ни­ чего не останется, самые боги твои умрутъ и въ прекрасныхъ капителяхъ колоннъ этихъ прекрасныхъ храмовъ вскорѣ бу­ дутъ гнѣздиться летучія мыши . . . “ — что сказалъ бы онъ? Навѣрное, разсмѣялся бы и, конечно, не повѣрилъ бы, хотя, если бы онъ захотѣлъ внимательно оглянуться, онъ увидѣлъ бы позади величественныя развалины Вавилона и мертвыя пирамиды Египта, эти памятники по умершимъ народамъ, умершимъ государствамъ, умершимъ богамъ. Но человѣкъ такъ устроенъ, что онъ какъ-то нутромъ въ такихъ слу­ чаяхъ чествуетъ, что это была какая-то особенная порода людей, которой свойственно было умирать, а чтобы онъ умеръ, умерла бы эта шумная Эллада его, умеръ бы его желѣзный Римъ, да развѣ мыслимо э т о ? ! ... А между тѣмъ, я. потомокъ дикаго скиѳа, меренаго въ своихъ степяхъ въ то время, какъ въ Аоинахъ творилъ Пракситель, я провелъ цѣлую ночь среди павшихъ храмовъ Акрополя, на ступеняхъ прекраснаго Парѳенона, и также мрѣло море вдали, за Саля­ миномъ, какъ и въ старнну, и такъ же, какъ и при Платонѣ, садилась луна за Ликабетъ, и шумѣлъ внизу, въ равнинѣ. ІІллпсусъ, на берегахъ, котораго любилъ пофилософствовать Сократъ. И я всѣмъ существомъ іоимъ ощущалъ, что да, Эллады нѣтъ, и дѣйствительно умерли ея безсмертные боги н что статуи нхъ нужны теперь только развѣ для украшенія нашихъ музеевъ. А что, если и мы въ самомъ дѣлѣ уми­ раемъ, сходимъ въ Вѣчность, и что чрезъ нѣкоторое время развалины нашихъ храмовъ будутъ посѣщаться туристами