b000002289

дѣламъ надо было часто ѣздить въ центры, какъ Ростовъ н Екатеринодаръ, а каждая поѣздка такая по мѣстнымъ условіямъ обходилась не менѣе 500 р. А уѣзжать не хотѣлось: тутъ въ солнечной тишинѣ, нашей покинутой усадьбы была дорогая могилка, о котороіі я такъ тосковалъ иногда въ дали. Хотѣлось побыть около нея подольше, посидѣть съ иплой дѣвчуркой, самымъ доро­ гимъ существомъ на свѣтѣ, подумать о ней. Но странно: когда пришелъ я съ волненіемъ въ первый разъ на могилку ея, осѣненную развѣсистыми теперь дубами, не полились слезы, не рвануло сердце острымъ горемъ, — я точно умеръ санъ весь. . . И вотъ эта-то усталость души, это ея омертвѣніе краснорѣчивѣе всего говоритъ объ ужасѣ нашей проклятой революціи, этаго безконечнаго ряда черныхъ дней, въ кото- ры іъ погибло все, что было дорого и свято . . , И, когда я разбиралъ оставленныя здѣсь на хуторѣ вещи, оказалось, что большинство Мирушиныхъ вещей, сохра­ ненныхъ на память о ней, было съѣдено молью и просто истлѣло. Не только сана она, милое, прелестное созданіе, ушла, но вотъ разсѣивались и послѣдніе слѣды ея на землѣ... И надъ головой послышалось холодное вѣяніе великаго нищ о и въ уставшеиъ сердцѣ поднялась туканомъ тоска надъ грустнымъ жребіемъ человѣка . . . А онъ-то, дуралей, затѣ­ ваетъ всю эту кровавую возню! . . . XXI. Прежде, чѣмъ говорил, о тоиъ, что я видѣлъ и слы­ шалъ въ районѣ Добровольческой арміи, инѣ надо, наконецъ, сказать, что такое эта Добровольческая Армія, разсвазал. своими словами эту удивительную героическую поэму, одну нзъ самыхъ яркихъ и самыхъ красивыхъ страницъ русской исторіи.