b000002289

переутомился и какъ-то замеръ. Я уже не тревожусь. Чего тревожиться? Живется здѣсь тяжело — въ крохотной ква- тиркѣ насъ сгрудилось 12 человѣкь, — но бываетъ и хуже; мы, по крайней мѣрѣ, сыты и теплы. Глупость, жестокость вокругъ? Теперь этимъ никого не удивишь. А смерть если, такъ что же, чѣмъ смерть отъ шальной пули сумасшедшаго хуже смерти отъ тифа или грудной жабы? Да, вдали гудитъ аэропланъ, трещатъ винтовки, а туп., подъ окнами, дѣтишки безмятежно возятся со снѣгомъ, иззябшіе люди, стоя на льду, ловятъ въ озерѣ окуней на блесну, синички перезваниваютъ въ обнаженномъ саду . . . Эго —- жизнь. И я легко и сво­ бодно ухожу въ ея широкій потокъ, не тревожась о залпахъ. Вѣдь, и они въ концѣ концовъ неизбѣжная составная часть этой жизни борьбы . . . Во всякомъ случаѣ я свое казатпнское сидѣнье исполь­ зовалъ довольно хорошо: несмотря на тѣсноту, духоту, гвалтъ бѣдныхъ дѣтишекъ въ этой давкѣ, я писалъ эти своп за­ писки. II какъ хорошо работалось! . . . ' Иногда на тревожно притихшій заводъ попадали пред­ ставители „возставшаго народа*, эти до нельзя оборванные парни съ винтовкой на веревочкѣ. Мы спрашивали ихъ: — Да неужели же вы, русскіе люди, хотите непремѣнно отдѣлиться оп . Россіи? Но этотъ вопросъ казался имъ всѣмт, безъ единаго исключенія такой пустяковиной, что они даже въ обсужденіе его не входили. — Зачѣмъ отдѣлиться? . . . Сколько годовъ изъ одного горшка щи ѣли, а теперь будет, отдѣляться? Это пустое все . . . — Пока жили вмѣстѣ, по хорошему, у васъ въ Москвѣ хлѣбъ былъ, а у насъ штаны на ногахъ, — пояснялъ другой. — А раздѣлили насъ всѣ эти гетманы, чтобы ихъ черти побрали, у васъ хлѣба нѣтъ, съ голоду подыхаете, а мы безъ рубашекъ ходимъ. . .