b000002289

изъ штаба Фалькенгавма, уже въ штатскомъ, двѣ, красивыхъ пѣвицы нѣмецкой оперы и богатый еврей-фабрикантъ изъ Москвы съ молодой женой. Пѣвицы о чемъ-то тревожно совѣщались. Я прислушался — онѣ безпокоились о . . . своихъ туалетахъ: здѣсь оставить, ограбятъ большевики, везти — ограбятъ въ дорогѣ, пожалуй! А бравый ротмистръ подсчи­ тывалъ силы контръ-революціи: — Офицерскій корпусъ у насъ насчитываетъ, теперь 600.000 хорошо владѣющихъ оружіемъ людей. Не забывайте нашего зажиточнаго крестьянства, которому съ соціалистами не по пути. Затѣмъ наши католическія провинціи . . . Ничего, побороться можно . . . ' А потомъ была красивая музыка . . . II подъ тревожащія душу звуки ея я думалъ о семьѣ своей, брошенной въ пучину всего отого безумія, о своемъ бѣдномъ, запуганномъ старикѣ. . . И вдругъ вспомнилось, что не вспомнилъ я о Мирушѣ, что все рѣже н рѣже вспоминаю я о ней, что не хватаетъ уже у меня силъ вызвать дорогую къ себѣ изъ холодной пучины забвенія. . . И стало страшно, и грустно, грустно безъ конца... А на углу Захарьевской, въ угрюмыхъ сумеркахъ, стоялъ на своемъ обычномъ мѣстѣ молодой, оборванный, грязный и слѣпой еврей и, прося о милостынѣ, пѣлъ слабымъ н прі­ ятнымъ теноркомъ что-то скорбное н надрывное, какъ умѣютъ пѣть только евреи. Н его милое, тихое лицо, обращенное къ холодно-замкнувшемуся небу, и скорбная пѣснь-мольба казались мнѣ прообразомъ всего бѣднаго человѣчества, и про- силлсь на глаза слезы . . . Жизнь продолжала ткать свой причудливый яркій коверъ, вѣчно новый н вѣчно прежній . . . XV I. Я бросился скорѣе на желѣзную дорогу, чтобы бѣжать къ семьѣ, — пожаръ изъ. Германіи легко мотъ переброситься