b000002289

И тоска, и смѣшно, и некуда дѣваться! . . . И приходятъ люди, и жалуются, и тоскуютъ, и плачутъ. А за окнами ночь, мракъ, тишина умирающаго города. Гость прекрасный піанистъ, хочется послушать хорошей музыки, но, обсудивъ, рѣшаемъ не играть — того и гляди, полетитъ въ окно камень: — Ишь, буржуи, сволочь, веселятся! . . . А говорятъ еще. голодъ . . . II сидимъ, и тоскуемъ . . . Грохотъ тяжелыхъ сапоговъ, приближающіеся грубые голоса, тяжело вдругъ подымаются звуки обезображенной вамп до неузнаваемости, такой прекрасной въ замыслѣ Марсельезы: — Вставай, подымайся, рабочій народъ . . . Да иди, чертище, скорѣе! . . . ІІ-падымайся рабочій народъ . . . Что ты тамъ путаешься, собачья душа? . . . То пьяные красноармейцы возвращаются откуда-то въ казармы . . . II вдругъ опять совершенно неожиданный изломъ жпзпи. какая-то дикая грняаса ея. Эти люди териѣлнво сносили всякое издѣвательство, чистили ретирады, мыли полы, сносили и заключеніе и раз­ стрѣлы своихъ близкихъ, сносили все, но вотъ на какомъ-то сиектаклѣ въ Большомъ театрѣ въ Москвѣ въ царскую ложу входятъ члены мѣстнаго совдепа, должно быть, — такъ, какіе-то добрые молодцы съ жирными подбритыми затылками — и моментально вся зала, какъ одинъ человѣкъ, встаетъ съ свонхъ мѣстъ н разражается дикимъ протестомъ противъ нахаловъ. Скандалъ принялъ такіе грандіозные размѣры, что спектакль пришлось бросить на половинѣ. Нахалы не унимались и на слѣдующій вечеръ опять бросили вызовъ публикѣ и опять страшный скандалъ поднялся въ залѣ, и опятъ добрыхъ молодцевъ заставили изъ царской ложи уйти . . .