b000002289

л такъ къ нему!. . . Мнѣ какъ-то вдругъ открылось, что раціоналистическая религія, къ которой я столько времени старался пріобщиться вслѣдъ за Толстымъ, это такая же нелѣпость, какъ сухая вода или холодный жаръ, что разсудку въ этой области совершенно нечего дѣлать, что разрушить тутъ онъ можетъ многое, но создать не можетъ ничего, что религія это созданіе и н о й — высшей или низшей, это все равно, но иной — силы въ человѣкѣ, но отнюдь не разсудка. Толстой говорилъ мнѣ какъ-то объ обрядовой сторонѣ ре­ лигія, говорилъ гсрячо, страстно, что это все, что угодно, только не религія. А, можетъ быть, какъ разъ наоборотъ, все это — и дымъ кадильный н умиленное чувство во время пѣнія . Иже херувимы*,-н величавый звонъ колокольный, н ноетъ . . . — и есть религія, а то, что проновѣдывалъ онъ, — нѳ религія, а подновленная н приспособленная къ XIX вѣку для борьбы съ правительствомъ александрійская философія, тщетная попытка объяснить необъяснимое, объять необъятное? И вспоминались мнѣ слова о. Митрофана: переплыть море можно и на хорошемъ пароходѣ, и на лодкѣ, и на плоту, но мы выбираемъ наилучше оснащенный пароходъ, православіе. Я вносилъ теперь въ ппхъ серьезную поправку: пусть право­ славіе н не самый лучшій пароходъ, пусть это только дырявый плотъ, но этотъ старый, дырявый плотъ — свое, родное, то, что для переправы подставила намъ судьба . . . Ничего законченнаго въ этой области у меня еще пе было — все это было только нащупываніе въ темнотѣ . . . Въ это время я часто ходилъ въ церковь — то въ нашъ стаіын Успенскій соборъ, то въ не менѣе старый Княгининъ дѣвичій монастырь — и иногда бралъ съ собой въ храмъ дѣтей: пусть они сами потомъ, если съумѣютъ,- каждый дтя себя рѣшаютъ религіозныя проблемы, но они должны знать родную обстановку, родной бытъ, должны знать и любить родную старину, а не быть какими-то Иванами