b000002289

о растущемъ голодѣ, о гибельности хлѣбной монополіи, о крѣпнущемъ озлобленіи нашего Владимірскаго мужичка. — Будьте увѣрены, что по твердой цѣнѣ хлѣба вамъ крестьянинъ не дастъ — сказалъ я. — Дастъ . . . — отвѣчала Вѣра Михайловна, укрѣпляя на своемъ крошечномъ носикѣ непослушное пеиспэ. — А не дастъ, мы примемъ по отношенію къ нему самыя суровыя мѣры . . . — Совсѣмъ дѣло обстоитъ теперь не такъ . . . — сказалъ я. — Теперь можно опасаться, какъ бы онъ не принялъ по отношенію къ вамъ суровыхъ мѣръ . . . Вы понимаете, что онъ нисколько не большевикъ п не соціа­ листъ . . . Она только глазками жалобно заморгала . . . А, когда вышелъ Боннъ и какая-то старая дама-про сительница съ воплями бросилась къ нему, умоляя спасти ея приговореннаго въ Рыбинскѣ къ разстрѣлу сына-офицера. онъ явно ничего не могъ сдѣлать и бѣгалъ отъ нея, какъ затравленный звѣрь, н только все повторялъ: — Ну, что же я могу? . . . Ничего я не могу . . . А. Н. Коншинъ, тоже бывавшій въ Кремлѣ — Бончъ былъ его товарищемъ по университету и они вмѣстѣ дѣлали что-то потомъ для духоборовъ, — разсказывалъ мнѣ. что, когда онъ говорилъ съ Бончемъ объ эпидеміи разстрѣловъ, свирѣпствовавшей тогда въ Россіи, тотъ со слезами па гла­ вахъ говорилъ ему: — Да. надо бороться . . . Пусть лучше разстрѣляютъ меня, но я буду бороться съ этими безобразіями . . . И недаромъ поэтому къ осени 1918 г. въ московской чрезвычайкѣ уже раздавались, какъ говорили, голоса, что въ совѣтѣ народныхъ комиссаровъ есть неблагонадежные элементы, что и его надо почистить . . .