b000002288

мир. Он оказался как-то на коленях матери, — тепло, мягко и пахнет так знакомо — у окна в голубой комнате, которую все звали гостиной; перед ним сидит чужой дядя в страшно блистающих при всяком движении очках. Мать весело разговаривает с своим ненаглядным сынком и потихоньку засучивает рукав его рубашенки, а чужой дядя возится с какими-то блестящими ножичками и что то очень уж подозрительно подмазывается к Ване. — Вот и прекрасно... — слащаво говорит он, адруг мазнув ваткой по обнаженной ручке Вани. — Ну. и сынок же у вас, Дарья Пегасьевна! Таких молодцев поискать еще. . За это вот мы ему сейчас на ручке коняшку на- рисуем, а потом птичку, а потом.. Он больно кольнул а ручку своим блестящим ножич- ком и Ваня вскрикнул. Мать, успокоивая, жарко цело- вала его, а на глазах ее были слезы: его маленькая боль отозвалась в ее сердце болью большой... — Да ты смотри, смотри: сейчас коняшка б уд е т.. . — неприятно подмазывался чужой дядя. — Чуть-чуть по- терпи то л ь к о ... У-у, какой коняш ка!.. Ну, смотри, смотри... Но вместо коняшки опять острый укол и капелька крови на ручке. и в два голоса чужой дядя и плачущая мать уговаривают его жарко, убедительно, под дождем поцелуев потерпеть еще чуточку и тогда уже наверное получится и коняшка, и птичка, и все. И Ваня, захле- бываясь слезами, но полный желания видеть таинствен- ное рождение лошадки у себя на руке, вытерпел еще укол. Но когда и на этот раз коняшки не получилось, он, в праведном гневе на обманщика- дядю, вырвал у него ручку и, уткнув мокрое лицо в теплую грудь матери, залился слезами не столько от боли, которая, по совести, была незначительна, сколько от сознания, что он дал так обмануть себя. И он не мог понять, как в таком обидном обмане могла участвовать мамочка. И решил, что дядя обманул и ее. — Ну, в о т .. . Ну, вот. .. — в два голоса уговаривали они его. —г- Ну, вот и все. .. Теперь надо только ручку завязать, а когда она заживет, тогда тряпочку снимем и ты увидишь и коняшку, и коровку, и птичку, и все. .. Потом, по - очереди, обманули так же и обеих его сестренок и он, слушая жалобный плач их, крепко сжимал кулаченки и в больших глазах его бегали черные молнии гнева. Потом пришел жар, недомогание, беспокойство бед- ной мамы, а потом тряпочку сняли, но никакого коняшки, понятно, там не оказалось, и Ваня записал в маленьком сердце своем, что есть еще какой-то неведомый ему мир, в котором живет злой и лживый гений, которого зовут то доктором, то Сергей Сергеичем .. . Когда он, бывало, расшалится и не хочет слушаться, то нянюшки и мамуш- ки стращали его тем, что его может унести с собой в мешке „вавашка** — какое - то смутное, злое существо, которое живет под диваном, под кроватями и вообще по темным уголкам. И Ваня понял, что мир не всегда бывает добр к человеку и что опасностей и бед человек может ежидать со всех сторон, и от лживого доктора в страшных очках, и от родственного ему ваваш ки ... Вообше в мире взрослых было много непонятного и сами они иногда бывали необычайно бестолковы. За большим садом, у серого забора были, например, поло- жены на земле какие-то стеклянные рамы, в которые очень хотелось запустить камнем. Но няня сказала, что это никак нельзя, потому что это парники. — А зачем ? — спросил Ваня. — Вот под этой рамой редиска будет.. . — отвечала она. — Видишь зелененькие листочки? Это редиска. . .