b000002287

дымился чай, сдобные булки в корзиночке, прикрытой чистенькой салфеткой, все это блестело каким -то осо- бенным, самодовольным, сытым блеском. И фигура игу- мена дополняла еще более это впечатление сьітости и довольсгва. Это был плотный, здоровый старик с белой, серебристой бородой, с розовыми щеками, с белыми, „крупичатыми“ руками В прямой, жесткой складке его несколько большого рта сказывалась воля и уменье владеть собой, маленькие серые и холодные глаза, пря- тавшиеся за густыми бровями, говорили о том, что отец игумен был человек не промах. Одет он был в черный, хороший подрясник, и з-под которого виднелись прочные, ярко начищенные сапоги. На груди блестел золотой наперсный к р е с т ... Монастырь этот был, по преимуществу, мужицким монастырем. Здесь, на этом старинном, красивом и сытом острове, спасались мужики от своей нудной, нелепой и бесправной жизни. Никак нельзя было сказать, чтобы монастырь очень уж благоухал добродете- лями, но за то крепко стоял он на грешной земле этой: имел угодья большие. жалованные ему еще царями московскимк, в банке, в хороших бумагах, лежали его большие капиталы, богатые благодетели у него были во всех концах России. И монахи избирали себе всегда игуменом не столько человека исключительной пра- ведности, сколько хозяйственных, крепких стариков, вроде теперешнего отца Смарагда, которого городские купцы за оборотистость и цепкость в делах одобрительно звали „д ел я гой " .. . Весь погруженный в рассуждение газеты о не- обходимости накрепко взнуздать инородцев, игумен не слыхал, как в дверь легонько постучали. Стук повто- рился. — Господи Исусе Христе, сыне Божий, помилуй н а с .. . — Аминь, а м и н ь ...— нетерпеливо отозвался игу- мен. — Ползи! Кто там? В комнату, слегка прихрамывая, вошел маленький, сухенький монашек. Это был о. Николай, „гостинник“ , лицо приближенное к игумену, который ценил его за сметку, за уменье обходиться с богомольцами, за ловкое ведение хозяйственных дел. О. Николаю было лет сорок пять. Он долгое время был „рясофорным", отго- вариваясь от пострижения тем, что его „враг искушает“ , и что поэтому лучше погодить. Никаких искушений он, собственно, не знал, а выжидал так просто, из мужицкой осторожности, боясь, как бы не прогадать. Потом, взвесив все, он решил постричьея. Теперь жизнь его текла тихо и мирно, без заботы о будущем: „паспорт на спине, хлеб на голове*'* — о чем же заботиться ? Всегда тихенький и елейный, после постри- жения о. Николай стал еще елейнее и, поднимая к небу свои лисьи. острые, как два шила, глазки и поджимая свои тонкие, сухие губки, вздыхал о своих прегрешениях и повторял сокрушенно: ,,ох, искуше- ни е!. .*• Братия его не любила, звала выжигой, кляузни- ком, Июдой предателем и осуждала его гортаннобесие и сребролюбие: о. Николай усердно собирал плодоношение с посетителей. Мало ли что может случиться: клобук ведь не гвоздем п ри б и т ... — Ну, что там ? — спросил игумен, торопливо дочиты- вая последние, хлесткие строчки об инородцах. О. Николай усердно помолился на иконы. — Да иа счет брата Бориса в с е ... — отвечал он. — Ну? — оставляя газету, спросил игумен. * Монастырская поговорка. Паспорт — парамои, небольшой квааратный кусок холста, которьій лается иноку прн полиом пострижении и носитсж им всю жиэнь пох поарясником, на спине; хлеб — клобук, сиимающий с монаха всякую ааботу о пропитании.