b000002287

Круглая, огромная и красная, поднялась луна из - за лесов Фролихи и посеребрилась вся, и засияла. Весь в ее лучах синий, Окшинск засыпал. У окна большого, богатого дома, в старинном покойном кресле сидит маленькая, беленькая старушка и прожитые годы медлен- но развертываются перед ней, уходя в кротком свете лампады в темную даль прошлого. Эти ближние года, когда своя лнчная жизнь уже почти угасла, а та, что кипит вокруг, стала так непонятна и чужда, эти года не манят к себе старого сердца. Как грустный мотылек, душа стремится вдаль, к цветущим, солнечньім лугам молодости и вьется над ними, и тоскует, и п л а ч е т ... И видит она свои милые Малиновы Луга такими, какими они были тогда. Вот большой, белый дом с колоннами над светлою ширью Окши, вот старый парк с его стрельчатыми аллеями, а вот над высоким, крутым обрывом старая, круглая, полуразрушенная беседка, ко- торая и открыла ей тогда все. Он был гувернером ее братьев. Он явился как - то сразу в тихую жизнь усадьбы, такой новый, необыкно- венный. Родом был он столбовой дворянин, из обеднев- ших, — его звали Григорий Стародворский — но кроме мужика для него и на свете точно ничего не существо- вало. . . И сразу девичье сердце открылось навстречу белокурому кудеснику с глазами ребенка и с волшебно- ворожащими речамн. Не раз и не два с тайным смяте- нием ловила она на себе взгляд этих теплых, ласкающих глаз, но опускались они — он понимал, как недоступна для него, бедняка, она, родовитая, богатая девушка, он знал, что малейшая неосторожность с его стороны и навсегда потеряет он счастье быть около нее, дышать одним с ней воздухом ... И шУмел веселым весенним шумом старый парк, и, вся в огнях радостных, уносилась в синюю даль полно- водная с весны Окша. и звенели в полях невидимые жаворонки, и — дикой бурей ворвались вдруг в тихие Малиновы Луга с бешеным звоном колокольчиков и громыханием сабель эти чужие люди в голубых мунди- рах. Целый день звенели по дому их шпоры и гремели сабли, и жадно перечитывали они его письма, его днев- ники, рылись в его книгах и многозначительно показы- валн один другому то то, то другое. .. И все в старом доме затаились, и ходили с бледными лицами и остано- вившимися глазами. Потом подали к подъезду тройку. Бледный, он искал кого-то глазами. Чуя исходящею кровью душой, кого он ищет, она показалась ему из-за косяка окна, за которым она давилась слезами, и — этот взгляд, этот его последний взглядI .. И с веселым. захлебывающимся звоном тройка унес- ла его — куда, она не з н а л а .. . — И кто бы мог подумать ? — вздыхали в доме, качая головами. — Такой, казалось. прекрасной, возвы- шеннои души молодой человек, а подите в о т ! . . Вот тут и верь после этого лю дям ... А она так вся и вспьіхивала: нет, нет, нет, — то, что он делал, не могло быть дурно! . . Тут, ясно, что-то не так. Но кому это сказать, как его от них вырвать к кому обратиться ? .. Она была беспомощна и, забиа- шись в темную глушь старого парка, безнадежно рыдала. И заговорило сомнение: ведь ничего, в сущности, н сказано не быпо. Любил ли он ее ? Ведь все это только одни фантазии е е . . . Что ему в ней, ничтожной девушке. только что выпорхнувшей из института. ему. такому удивительному, такому необыкновенному?