b000002181

288 устои, ч а с т ь и. в н у к ъ . милея: онъ былъ убѣжденъ, что до сихъ свѣтомъ высокихъ нравственныхъ открове- поръ его дѣятельность не имѣла надлежа- ній; я внесу въ нихъ связь, смыслъ и со- щей для себя почвы, что интеллигентные знаніе... классы были наименѣе воспріимчивою поч- Такъ думалъ онъ, провожая Петра и лю ­ бой для нравственной проповѣди, что она бовно, ласково пожимая ему руки, послѣ органически несродна имъ (этимъ объяс- перваго урока. Урокъ ныньче, на первый нялъ онъ и тѣ печальныя „измѣны", кото- разъ, былъ коротокъ. Онъ успѣлъ сообщить рыми фатально дарили его прозелиты, лишь Петру кое-что о нѣкогда существовавшихъ только развитіе ихъ пробужденной мысли великихъ націяхъ, кое-что намекнулъ о „ве- открывало имъ цѣлую бездну противорѣчій ликихъ учителяхъ" человѣчества—Буддѣ и въ ученіи своего учителя), но вотъ гдѣ для Моисеѣ, съ тѣмъ, чтобы въ будущій урокъ нея настоящая почва, вотъ гдѣ для нея поразить его воображеніе величавыми обра- арена, широкая, необъятная: это—народъ! зами этихъ проповѣдниковъ и, вмѣстѣ съ Тамъ, въ этой юдоли вѣковыхъ страданій, этимъ, развить передъ нимъ высокое зна- каторжнаго труда, вѣчнаго приниженія лич- ченіе проповѣди „нравственнаго просіянія, ности и безмѣрнаго терпѣнія, тамъ та вое- подвига, самоотреченія", пріимчивая почва, съ которой въ будущемъ Когда Петръ вернулся отъ Пугаева до- великій проповѣдникъ „нравственнаго про- мой, въ домѣ Дрекаловыхъ маленькая зала сіянія" пожнетъ обильные плоды... Было уже шумѣла роемъ молодежи, собравшейся время, когда Пугаевъ искренно мечталъ на святочный вечеръ. „отрясти прахъ", „посыпать главу пепломъ" — Ну, что? какъ?—тотчасъ осыпали Петра и совлечь съ себя „ветхаго человѣка". Онъ вопросами и Лиза (главнымъ образомъ, Лиза), вѣрилъ беззавѣтно, что народъ тотчасъ же и Вѣра, и Сережа, пристально всматрива- прпметъ его и проникнется проповѣдью ясь въ полусконфуженное лицо Петра, какъ „отрѣшенія" отъ бренныхъ благъ. Да и -будто проповѣдь Пугаева имѣла такую чудо­ какъ было не вѣрить, когда передъ его пн- дѣйственную силу, что сразу клала уже от- теллигентными очами, въ его вѣчно ищу- печатокъ на личность ученика. Впрочемъ, щемъ пищи воображеніи, вставали гранді- они тотчасъ же сами увидали, что ужь это озные образы народнаго подвижничества „слишкомъ", и своими вопросами возбудили всюду — и въ самосожигающихся расколъ- только въ Петрѣ сознаніе, что съ уроковъ никахъ, и въ типахъ холопскаго само- Сережи онъ выносилъ нѣчто, имѣвшее впол­ отреченія „вѣрныхъ слугъ", и въ мил- нѣ вѣскій, реальный смыслъ, между тѣмъ ліонной терпѣливой массѣ, всепрощающей, какъ отъ Пугаева онъ не вынесъ еще ни- всеожидающей и всевѣрующей въ прише- чего реальнаго. Это онъ созналъ тутъ же, ствіе „правды"? Впрочемъ, ему не уда- какъ только вздумалъ передать результаты валось осуществить свое намѣреніе. Отча- своей съ нимъ бесѣды: при всемъ усиліи, стп онъ боялся, боялся безсознательно, по онъ ничего не могъ сказать и только кон- предчувствію, какъ бы его опытъ не увѣн- фузился. Однако, въ этотъ разъ, все это чался неудачей. Положимъ, онъ могъ бы мало его смущало. Вся душа его была по- всегда объяснить эту неудачу разнообраз- глощена однимъ общимъ, всеохватываю- нымп неблагопріятными условіями, но, тѣмъ щимъ ощущеніемъ; то было ощущеніе до­ не менѣе, это былъ рискъ. Отчасти его за- вольства, какое испытываетъ человѣкъ среди держали дѣла съ „интеллигенціей". Тамъ, новой, непонятной, но пріятной для него „въ народѣ", что еще будетъ, а здѣсь онъ обстановки, которая удовлетворяетъ п его уже собиралъ жатву, хотя не особенно самолюбіе, и любопытство: ему было тепло, обильную, но все же пожиналъ. По край- уютно, хотя, можетъ быть, и нѣсколько бо- ней мѣрѣ, была у него масса хлопотъ, и язно. Омг сознавалъ въ себѣ человѣка , и получалась извѣстная доля самодовольства, вотъ, душа его была полна этимъ смутнымъ, И вотъ теперь стоялъ передъ нимъ „сынъ но пріятнымъ сознаніемъ, для него еще все народа", экземпляръ „чистой пробы", вое- заключалось въ одномъ только фактѣ—что питанный въ исконно-народныхъ традиці- съ нимъ сидѣли, говорили, имъ занимались, яхъ и еще не успѣвшій развратиться ре- ему довѣряли, его любили, а кто—Сережа, ализмомъ житейской грязи. или Лиза, Вѣра или Пугаевъ, и что и какъ — Какая почва!—повторялъ Пугаевъ.—Я каждый изъ нихъ говорилъ и любилъ—для не нарушу грубымъ отрицаніемъ ни одного него было безразлично: всѣ ихъ частныя, изъ вѣрованій этой непосредственной души; индивидуальныя особенности тонули въ об- нѣтъ, въ нихъ я построю зданіе—велича- щемъ чувствѣ отношеній „мужика" къ „ин- вое, возвышенное, прочное!... Можетъ быть, теллигенціп"... Среди „своихъ", среди „кре- грубы эти вѣрованія, нелѣпы, дики, но они стьянъ", онъ довольно ясно различалъ об- чпеты и наивны. Я только освѣщу пхъ стоятельныхъ и необстоятельныхъ, добрыхъ