b000002179

что ей пришлось увидать и услыхать. Так сидела она и теперь, пока не закашлял Мин Афанасьич, у кото­ рого в голове так все и кружилось и суетилось в к а ­ кой-то непонятной сутолоке и который все боролся с тщетным желанием что-нибудь сказать. — Что ж это, скажи, Мин Афанасьич, у нас ноне на улице поделалось? Не доберусь я хорошенько-то, — спросила Ульяна Мосевна. — У нас-то? — вдруг оживился Мин Афанасьич, как будто обрадовавшись, что, наконец, явилась ему воз­ можность говорить. — У нас-то?.. А вот все это и объ­ явилось, что ты говорила... Как есть все это! — Д а с чего же это, сразу-то? — А так,_ загорелось... Деревня, конечно!.. Народ, что с наровом конь: все ходит, все ходит — бьешь ли ты его, ласкаешь ли... возит себе д а возит... А тут попал на такое место, может камешек не тем боком под колесо попал, — и пошел, и пошел! Ты его ласкать, а он копытом в зубы, ты его бить, а он закусил удила и... — Д а с чего загорелось-то? — А бог е знает!.. Может, и 'я тому причиной: я вот у Пимана со старовером Ионой поспорил... Ну, он огорчился... А может, Петрушка твой, что не в час приехал... А может... Кто е знает, отчего? Другой раз то ли еще делается, да ничего... Другой раз хоть всю деревню колом избей — хоть бы тебе голос подали, а в иное время спичку подставь — глянь, все и вспых­ нуло!.. Мир — не один человек... Гуляем мы, значит, песни поем, в полном довольстве все, стеной по улице ходим. Идем энто мимо избы Губина, старовера, а он и крикни, ровно собака, на Мишку, сынишку своего, чтобы домой шел. А тот с митревой Оленкой «стоял», женихался с ней... Мишка что-то ему ответь... А тот вышел с подогом, взял Мишку за ворот да подогом и давай домой гнать... Ведь он дуролом, чорт! Ведь он на крещеный-то мир, что на собак смотрит... «Я-де один святой, а вы-де давно все бесу запроданы!..» Глядим, на Мишке лица нет... Наши-то парни в хохот, кричат: «Вот так-то наших-то молодцов, вали по з а ­ гривку!.. Дуй его и в ус, и в рыло!.. Мы ведь не Петюшки Вонифатьевы!.. Валяй его!.. Чего нам в зубы- то смотреть?..» А Иона весь побледнел, закричал: «Головорезы! кричит, пропойцы! Воры, говорит, вы. Из- 32 Златовратский 497