b000002178

обили новою материей старый наш диван. После этого «важные гости», как называла их Акулина, стали нас навещать еще чаще (это были большею частью помещи- ки и чиновники, всегда только мужчины), а мы с ма­ тушкой еще укромнее забирались в спальню и детскую, и только благодаря детскому любопытству мы с сестрен­ кой знакомились с происходившим в нашем зальце через замочные скважины или полуотворенные двери, а иногда батюшка, когда гости расходились, приходил к нам, веселый и оживленный, брал нас на колени, гладил ласково по головам и что-то весело передавал матушке. Матушка грустно улыбалась ему, и часто крестила его, и говорила: — Ты, Саша, будь поосмотрительнее... Поосторож- нее... Боюсь я. — Да чего ты боишься? —спрашивал, улыбаясь, батюшка. — Я не знаю... так... сердце болит. Вот зачем к тебе стал ходить этот рыжий попов сын?.. Дедушка говорил, нехороший он человек, и весь род их жадный да веро- ломный. — Пустяки, голубушка!.. Это вы, женщины, всегда так... всего боитесь. И меня только смущаешь... А те­ перь не такое время: ты меня должна поддерживать... А ты вот заберешься в детскую, ну тебе и кажутся всякие страхи... Ты бы вот когда-нибудь к гостям вы­ шла... Что ж, мы не люди, что ли?.. Вот другие —настоя- щие дамы! А у нас закуску ли подать, или чай —все Акулина. — Ну, ты уж знаешь, что мы всегда были не так, как другие, —отвечала матушка. — Ну, отчего же так?.. Чем же мы хуже других?.. Ты вот увидишь... куда мы взлетим! И батюшка весело и добродушно смеялся и подхваты­ вал сестренку под мышки и поднимал к потолку. Нам и самим всем после того становилось весело. Только матушка грустно улыбалась на нас, а когда батюшка уходил, она становилась на колени перед образом и дол­ го молилась... Тогда нам опять делалось чего-то боязно и жутко, и мы тихонько выбирались на кухню к Аку- лине. Но и кухня и сама Акулина теперь тоже были не