b000002178

мы, я и две моих сестры —одна погодка со мной, другая еще грудная —с матушкой приехали, по обык- новению, гостить к дедушке из города. Приезд свой мы всегда пригоняли к престольному празднику в де- душкином селе, а затем оставались гостить на несколь­ ко недель; я же другой раз оставался один у дедушки на целое лето. Однажды, вспоминается мне, сидели мы с дедуш­ кой, как и всегда, около хаты, под любимою его старою яблоней, которая, перевесившись из сада через плетень на проулок, осеняла нас своею широкою тенью и обли­ вала нежным своим ароматом. Здесь было любимое прибежище дедушки —и потому, что он в свободное время, сидя на опрокинутой кадушке, занимался здесь сапожный ремеслом, и потому, что «бегал» сюда от ворчливой и хозяйственной бабки, которая «не давала ему вздоха», когда он сидел в избе, и потому, наконец, что был он человек действительно «уличный», как обзывала его бабка, и только на этой деревенской улице, «на людях», чувствовал он себя вполне доволь­ ным и счастливым. Сидит, сгорбившись, дед и тачает какой-нибудь разбитый мужицкий сапог, я и сестренка копошимся около него, а матушка, сидя тут же на мураве, шьет и тихонько мурлыкает какой-нибудь «стих». — Ты бы, Настя, про прекрасную мать-пустыню мне спела... Люблю, —говорит дед, умильно улыбаясь. — Хорошо, папенька, —говорит матушка и тонень- ким голоском начинает «Мать-пустыню». Я любил слушать, когда пела матушка, любил, думается мне, потому, что она всею душою уходила в песню, оывало, подопрет голову рукой, сама смотрит в неведомую даль, а из ее больших темно-карих глаз потоком льются слезы... Отчего она плакала, для меня в то время всегда оставалось загадкой, приводившей меня в недоумение, но пение ее слушать я не мог равнодушно, и у меня захватывало горло, сердце отчего-то билось, и мне хотелось уйти куда-то далеко-далеко за этою песней... Недаром любил и дед эти ее песни. Да они всегда были между собою большие приятели; оттого ли, что уж искони свекровь с снохой не уживаются, или потому, что слишком уж они рознились по складу