b000002178

извел на нас сильное впечатление. «Наш ополченец» был особенно оживлен, когда робко подошли к дверям «послушать барина» Акулина с своей старухой теткой и стариком отцом. — Садитесь, садитесь, старики, —сказал ополче­ нец,—послушайте, что я вам про ваших братьев рас- скажу... Да, вот я, барин, полвека в деревне прожил, а до этого времени не знал, не понимал, кто такой мой брат во Христе, каков этот простой человек... И только вот как заодно с ним прошел я, под зноем и непого­ дой, тысячи верст, как пришлось мне не раз вместе с ним трепетать под божьею грозой, как вот вместе с ним рядом валялся и стонал я, раненный, собираясь умирать за общее дело, —вот когда я понял своего брата во Христе и узиал его! И по раскрасневшемуся лицу ополченца потекли слезы. Он быстро отвернулся и вышел в другую ком­ нату. И таким навсегда запечатлелся в моей душе образ нашего ополченца. Не думаю, чтобы он говорил тогда именно такими словами, но когда я стал уже юношей, вспоминая ополченца, я любил вкладывать такие речи в его уста... А на это, значит, имелись основания. Но праздники проходили. Ополченец, как улитка, забирался в глушь своей деревни, и снова будничная наша серенькая жизнь, с холодом зимних вечеров и но­ чей, вступала в свои права. Снова отец вздыхал и охал от «бессмысленной лямки», которую тянул без вкуса и любви, снова тщетно взывал в Петербург об «осмыс­ ленном труде»... По-прежнему матушка ежегодно рожала и мучи­ лась в заботах о нас, по-прежнему то ругалась с Аку­ линой, то в минуты покаянного прилива кланялась ей в пояс и говорила со слезами на глазах: «Прости меня, Акулинушка, в сердцах это я тебя обидела!..» И Акулина по-прежнему тянула свою «крепостную лямку», хотя вовсе не была у нас крепостной... И по- прежнему для нас из учебников мелькали «мертвые буквы» и мы безвкусно тянули свою «школьную лям­ ку», так как и самая школа была мертва и холодна.