b000002178

ших, честных людей и что это он преобразил ее отца, потому что сумел оценить его и сочувствовал ему, не­ смотря на его внешнюю приниженность и опущен- ность... Они говорили оживленно и долго. Отец ее с давно уже небывалым увлечением рассказывал о своих прежнйх планах и стремлениях, о том, как ему трудно было выбиться и быть оцененным среди окружающей косности. Надя пошла было к двери, чтобы в щель полюбоваться отцом, когда увидела, как молодой юрист вскочил и с чувством пожал руку отцу. «Я вас пони­ маю, я вас понимаю»,—сказал он. Отец сиял... Наде показалось, что они оба направились в ее сто­ рону... Она в бессознательном испуге отшатнулась от двери, поспешно села за стол и уткнула голову в книгу. Через несколько минут действительно дверь тихо отворилась, и в нее, словно крадучись, вошел отец. Надя взглянула на него... Господи! что это было за лицо: тут и стыд, и робость, и мольба, и страдание, и боязнь за что-то. — Надя,—прошептал он ей, чуть не умоляя, —пой- дем к нам, посиди с нами... Он такой хороший, такой умный, такой... Побединский не дбговорил. «Вот,—подумала Надя, —вот, значит, это са­ мое...» Кровь ей бросилась в голову, руки побелели и за­ дрожали; взволнованная, она поднялась и вышла в залу... IV Была осень. По одной из крайних улиц Песков, в Петербурге, грязной и вонючей, торопливо шла девуш- ка лет двадцати трех, в черной платье, стареньком драповом пальто, поношенном пледе и черной шапочке. Мелкий дождь, переметанный с снежными хлопьями, застилал воздух. Утро было серо, холодно, мрачно... Девушка приостановилась, вынула наскоро записку из кармана, взглянула расписание лекций и часов уроков, затем посмотрела на поношенные, обтертые никелевые