b000002178

Мальчик улыбнулся. — Отцы, матери. — А им что за охота? Ведь они же на своей воле живут? — Мы мастера, —ответил мальчик посмелее.—Раз­ ве не знаешь павловских замошников? Это вот замош- ник, а это —ножовщик, это вот —личильщик. Мальчики засмеялись. Этот ответ им очень, видимо, понравился: как будто вдруг он им что-то открыл, совершенно новое. Им забавно было то, что все они, конечно, знали, что один из них —личилыцик, другой —замочник, а меж­ ду тем как будто только теперь об этом узнали, то есть узнали собственно, в чем их право на жизнь. Ведь об этом они раньше никогда не думали. А это вдруг так оказалось просто. — Ты, должно, не здешний? — Нет. — То-то! —счел уже своим долгом один даже как будто упрекнуть меня в этом незнании. Я видел много крестьянских детей, и нигде и никогда не поражали они меня такой оторванностью от жизни, —по крайней мере, от окружающей их жиз­ ни,—как здесь. В деревне как-никак ребенок стоит всегда в центре своей жизни, и когда он входит в нее взрослым членом, ему уже известны все уставы, весь смысл, все содержание этой жизни, вся сумма взаимных отношений между членами. А здесь? О, как далеки, не­ досягаемо далеки от этой живой жизни показались мне наши «мучительные» и «проклятые вопросы», наши мудреные интересы и разговоры, так терзав- шие нас своей нерешимостью! Как недосягаемо далеки от этих окружавших меня юных жизней даже такие «свойские мудрецы», каковы Струков и Ножовкин, и даже молодой Полянкин! Да не потому ли и терзаемся мы безвыходностью решения этих проклятых вопросов, что живем и мучаемся где-то там, в стороне от живой жизни, наверху ее, и оттуда думаем снизвести благо­ дать, а не прямо, непосредственно вызвать ее из этой живой жизни? — Хотите, я с вами буду говорить о небе, о земле, о людях,—сказал я моим собеседникам.