b000002178

я в Больших Прорехах только урывками, на ночь, и только в праздники оставался на целый день. Тут-то я и беседовал преимущественно с одним Кабаном. Од­ нажды, накануне праздника, я только что вернулся, отпустив плотников, и велел приготовить самовар. Самовар внес ко мне сам Кабан, по обыкновению, «благообразный», чистый, вымытый,—и теперь от не­ го несло уже не только серым мылом, но и целою ба­ ней. — Вот и я присяду, —сказал он со своею неизмен- ною тоскующею улыбкой в усах, осторожно внося, вслед за самоваром, стакан специально уже для себя,— Не прогонишь?.. А то скажи, коли мешаю —я и уйду... Мне ведь что!.. Ведь от безделья я... Коли кто ничего не делает —и я кстати тут, а коли дело у кого есть — меня гони, гони прямо... — Садись, садись... Я очень рад,—приглашая я. И мы повели неторопливую беседу о работах у меня на хуторе, о моих планах. Так разговаривали мы, выпивая стакан за стаканом. В открытые настежь окна плыли на нас тихие, полу­ прозрачные сумерки, все пронизанные какими-то отры­ вочными, как будто откуда-то издалека долетавшими звуками засыпавшей деревенской улицы. Где-то дале­ ко, забравшись в конопляники, беспокойно блеют две овцы. Жеребенок тяжело простучал копытами по улице и, высоко подняв голову, насторожив уши и сверкая большими красивыми глазами, пронесся на другой конец. Перекликнулись ребятишки. Вдруг, как будто из-под земли, послышались частые, прерывистые, глухие удары —вот они все ближе и ближе. Громко фыркнула лошадь. Кабан быстро обернулся лицом к окну. — Во-о! во-о!.. Гляди! —закричал он, сияя ребя­ чески всею своею «благообразною» физиономией: его серые глазки блестели и смеялись, серебристые усы и борода образовали вокруг рта какое-то лучезарное слияние; вся его коренастая фигура как-то нервически задвигалась, заходила рубаха на плечах и спине,—Во- о... во-о!.. Ах, драть ее на шест!.. Гляди! —кричал он, махая руками и притопывая, как будто собирался выскочить в окно.—Го-го-го!.. фю! фю!.. Ха-ха-ха!..