b000002178

не знает Москвы. Он скорее ориентировался бы в род- ном лесу, чем в ней. Был уже вечер, когда он дошел до Москвы-реки. Искать товарищей поздно. Куда же? Среди этих высоких хором и палат, так негостеприим- но и сурово смотревших на незнакомого пришельца, он не осмелился искать себе пристанища; чужие они ему: ни им не понять его нужды, ни ему не понять их суровости... Но вот его глаза останавливаются на чем-то близ- ком, родном, знакомом... Он быстро идет по спуску к реке, у берегов которой толпятся пустые, нагружен­ ные и полуразгруженные барки. На них уже кончи­ лись работы. Рабочие сидят в кружок на палубах и хлебают тюрю из деревянной чашки. «Хлеб да соль,— говорит Павел.—Не знаете ли, братцы, нет ли здесь где поблизости среди вас бельцов, или толоканцев, или суровцев?» — «Есть, есть такие! —отзываются рабочие. —Вот Ивашка у нас будет суровец!» — «А! здорово, земляк!» —говорит Павел, протягивая ладонь молодому парню. «Никак, Павел Лександрыч будешь?» —спрашивает, осклабясь во весь рот, Иваш­ ка. «Должно, он самый!» — «Так, так... Куды?» — «Да вот к вам пока... Приютите...» — «Братцы! —говорит Ивашка артели.—Нужно приютить земляка-то на пер­ вое время. Дьячков сын. Вишь, пешком шел, учиться идет... А ведь от нас считают семь сотен верст досюдо- ва...» — «Что ж? Можно. Коли пешком шел, так не побрезгует нашим-то дворцом», откликнулись ар­ тельщики. Павел забирается в каюту и безмятежно засыпает на жестких рогожных кулях... Итак, пунктом его отправления в «новую жизнь» была каюта, простая барочная каюта. Прошел десятой лет. В последний день десятого го­ да он так резюмировал этот период: Я погибал! Мой злобный гений Торжествовала. Эти строки были произнесены им в полночь на Но­ вый год, который он встретил —одинокий, ГОЛОДНЫЙ,