b000002178

артели, занимая на день все ее помещение, так как днем рабочих никого не было. — Скажи, Башкиров, —заговорил приятель,—ты хорошо ведь знаешь простой народ? — Чаво я знаю? Знаю я Петра да Сидора. Вот чаво я знаю! (Нужно заметить, что Ванюшка говорил почти невозможным для порядочного общества языком: это была смесь семинарского жаргона с мужицким; да кроме того, он говорил протяжно, лениво ворочая язы­ ком.) — Ну, да хотя этого Петра да Сидора изучил же ты? Вот они с тобой сходятся, тебе доверяют. Ты, зна­ чит, знаешь, чем можно добиться их доверенности, чем разрушить ту стену недоверия, которая существует между нами и ими? — Знаю,—протянул Ванюшка, хитро улыбнув­ шись. — В чем же, в чем штука-то? —вскрикнул обрадо- вавшийся юноша,—Трудно? — Нет, ничего... легко! — Легко? — Не сумлявайся... легко... — Ну, так в чем же штука-то? — Штука-то?.. Быть несчастный! Приятель отчего-то переконфузился, а Ванюшка стал хладнокровно переобувать сапоги и молчал. Такого же характера были и другие его «устои». Как человек, живущий постоянно настоящею, реаль­ ною жизнью, он решал все сложные вопросы конкрет­ но, а не в отвлечении. Нашелся у него один пациент из мастеровых, парень лет двадцати пяти, больной и хилый, вздумавший, кроме того, тосковать еще от любви. — Мне,—говорит,—жениться очень нужно... Вот главная суть в чем!..—объяснял он Ванюшке. — Так чаво ж тебе —женись! Жену прокормить нечем. Вот какая линия!.. Сам я хилый, а она того хуже. У меня и на свадьбу-то гроша нет. Перед Ванюшкой сейчас же стал с р е д н и й ч е л о ­ век, человек, так сказать, «гигиенический», который в лекциях медицинских фигурирует да в популярных