b000002177

«хороший паренек». Он ходит ко мне чуть не каждый день — и это за пять верст после работы (они возят с от­ цом кирпич с за в о д а ). О тложит лош адь, даст ей есть, по­ ставит отдыхать, а сам ко мне. Что за привязанность — я не понимаю. Были привязанности, говорят, крепостных к своим господам. Эту привязанность называли остроумные люди «собачьей». Н у, а как ж е теперь, при свободе, назо­ вут они эту привязанность? Д а , Пугаев, э т о что-то такое глубокое, такое великое, чему я не могу подыскать опре­ деление, имя. И страшно сильное! Уж если о н а превозмо­ гала цепи рабства, то что пред нею сословность, разница положения, образования! Н ас теперь трио, случайно связанное кое-чем общим: я, бедная Л и за, бедная Фрося и бедный Яня, все трое р а з­ биты одною бурей, стихийно, неведомо как, неведомо з а ­ чем... И эта буря — Петр. У меня он унес смысл жизни, у Фроси р азбил сердце (разве Вассий не тот ж е П етр ?), у Яни вырвал из-под ног «устои»... И вот мы с ним вспо­ минаем об этом и шутим, хотя у обоих на сердце, видимо, кошки скребут, а из соседней с нами кельи раздаю тся дикие крики Фроси (да, до сих пор ни Вассия самого нет, ни д аж е письма от него). Я все думаю о Яне и не могу надуматься. Я чувствую, что у меня что-то такое растет в душе, такое высокое, вздымающее, но не могу понять, откуда это, из каких источников. И потому э т о только моментальное что-то, тотчас исчезает, и меня снова грызет и тер зает б езж ало ст­ ный сфинкс. Д аж е на Яню я смотрю иногда с тайным стр а­ хом. Мне каж ется, что он опять завл ека ет меня, чарует, чтобы потом с еще большею яростью растерзать мне сердце. Мне каж ется, что Яня зам ечает это недоверие, и тогда его вдруг охватывает грустная робость, он несколько раз собирается уходить — и не может, а если уйдет, то не приходит дня два-три. Я спросила его: — Отчего ты, Яня, к нам так привязан? Ну, дети — я понимаю, а ты уж не маленький... Улыбается. — Д а что нам с тобою делить-то?.. Ты не ж адн а, и я не жаден. А коли жадности нет, так со всяким дружиться можно.