b000002177

хорошо помню!), помню, как на лице моем сияла светлая, беззаботная дружеская улыбка, с которой я когда-то пры­ гала и бесилась, как школьница, около Петра, этого з а ­ бавного волчонка (ведь я была всегда отходчивая, незло­ памятная и этим отличалась от серьезной сестры Веры). Мы стукнули еще. Вот, слышно, кто-то подошел к двери, чтобы отпереть, кто-то кашлянул. Мы узнали, что это сам Петр. На вашем лице я заметила ту же добрую, привет­ ливую улыбку. И вдруг... Нет, это жестоко, безобразно, дико!.. «Не надо! Не желаем-с!» — как-то выкрикнул Петр, словно взвизгнул, и громко захлопнул перед нами дверь. Изумленные, пораженные, мы несколько секунд стояли, смотря на дверь. За дверью кто-то что-то спросил, кто-то ответил: «Так это... проживалыцики!» И мы мед­ ленно повернулись и медленно сошли с лестницы, и долго шли, не говоря ни слова. У меня все лицо залила краска; что-то смутное, тяжелое на душе: негодование, злоба, омерзение, чувство позора — все было тут. И знаете, что мне тогда пришло на память? Я была еще очень маленькая девочка, у нас тогда были крепостные, но уж, кажется, последние... Кажется, даж е это было года два спустя после манифеста. У отца в казачках служил тогда парень, такой же, как Петр, и так же все глядел исподлобья. Отец не любил его, но держал потому, что уж больше, должно быть, никого не было. И вот один раз этот парень, вместо того чтобы ответить отцу, хлопнул дверью. Отец вспыхнул, затрясся, велел парню вернуться и с каким-то диким виз­ гом ударил его'три раза по щеке. Я помню, мне было очень жалко казачка, но (странное дело) я с уважением смотрела на отца: такое на лице его было благородное негодование! В первые минуты, теперь, во мне вспыхнуло вот это тем­ ное, инстинктивное «благородное негодование». Недаром же, конечно, припомнилась мне эта сцена! И разве было редкостью, что нежные ручки оставляли свои следы на пухлых щеках горничных, а алые губы, созданные «для звуков сладких и молитв», разве не изливали ругательств в «благородном негодовании»? Но это продолжалось во мне всего несколько минут: затем меня внезапно охватило чувство такого униженного смирения, сознания такого лич­ ного ничтожества и беспомощности... Я думала: вот он на­ грубил дерзко, нагло... нам, мне... А почему ж он обязан был не грубить?.. Что такое я?.. Что такого во мне, что д а