b000002177

— Здравствуй, Фрося, — сказала женщина громким гортанным голосом, протяжным, каким не говорят обык­ новенные крестьянки, а люди, привыкшие к длинным, со­ лидным, «поучительным» беседам. — Вот муж тебе пода­ рок прислал... кланяться велел... Приказывал не скучать. Сказав это, подрядчица степенно села к столу. Все в ней: поступь, движение, позы — были не обычные, какие- то степенно-сознательные, размеренные и в то же время деликатные, изящные: это был своего рода врожденный мужицкий ‘аристократизм. — Что ж ты молчишь? — спросила подрядчица. — Вишь, ты какая бледная... Или еще после родов не попра­ вилась? Я взглянула на Фросю: она была бледнее полотна и си­ дела, как ледяная, опустив голову, сжав тонкие бледные губы и держа в руках, не развертывая, привезенный под- рядчицей сверток. — Долгонько, долгонько, Саломея Петровна, хозяин- то к нам не едет, — заметила мать крестная Фроси, — а мы еще молоды... к этому непривычные... — Ты уж меня прости, — сказала Саломея Фросе, чуть-чуть улыбаясь, — это уж я виновата... Д а ничего не сделаешь... Я теперь без него, как без рук... Такого му­ жика, как твой муж, по вашим деревням не часто встре­ тишь... А у меня дела большие... Самой вот сюда надо было ехать... — Разве вы не хотите прекращать дела после мужа?— спросила я. — Зачем? Пока бог умом не обидел, нужды не ви­ жу, — отвечала Саломея с таким уверенным самосозна­ нием, что я невольно загляделась на нее. Саломея помолчала. Потом встала и сказала: — Ну, прощайте... Некогда мне... А ты на меня, голу­ бушка, не сердись, — сказала она Фросе. — Такое дело вышло... Вот я и сама овдовела... Д а слезами горю не по­ можешь: надо крепиться. Люди на слезы не смотрят; бог — высоко, а царь — далеко... Гляди горю в глаза прямо, чтоб оно тебя не съело... Неравно, что захочешь послать — забеги... Недельки через две опять поеду. И, раскланявшись с нами, тою же ровною, самоуверен­ ною поступью Саломея вышла. Я тотчас же присела к Фросе.