b000002176

шаку-то позволено зорить семью? Отъ кого такіе законы? — вдругъ сорвалась она съ лавки и бойко наступала на ЕремЪя ЕремЪича. — РазвЪ боль- шаку-то позволено вертЪть всЪми, какъ холопами? — Молчать! — крикнулъ Строгій и даже ногой пристукнулъ. — Молода еще разговаривать-то!. . Ишь вы набаловались! На мои бы васъ р у к и !.. Ты чего жену-то не учишь? — Спросилъ онъ Хипу. Хипа такъ и озарился улыбкой во все свое, ши­ рокое лицо. Ходоки присмирЪли. Только Ульяна Мосевна замЪтила строго: — Выше большака, ЕремЪй ЕремЪичъ, совЪтъ да любовь въ семьЪ. . . А кольми паче, ежели къ намъ чужіе люди привержены. ВсЪ мы въ одну житницу хлЪбъ возили, въ одну руку работы под­ нимали. ВсЪ мы своего ищемъ. Надо разсудить по справедливости! —•Это вЪрно, вЪрно! •—• подхватилъ ЕремЪй ЕремЪичъ, вспомнивъ при словЪ «справедливость» о своей репутаціи. — Помоги вамъ Богъ! Придви- гайтесь-ка къ столу да попарьте животъ-то! Чай, измерзли, изустали? — Что ужъ говорить! Ежели бы не вЪрилъ, что у Бога правду сыщешь, такъ лучше бы въ гробъ лечь, — грустно проговорила Ульяна Мо­ севна. По лицу ея было замЪтно, что глубокая грусть и скорбь давно уже поселились въ ея душЪ; у дру­ гой женщины эта скорбь и грусть, навЪрное, из­ лились бы неизсякаемымъ потоком^ слезъ, но Улья­ на Мосевна не умЪла плакать. Только на лицо ея все темнЪе и темнЪе ложились суровыя тЪни, толь­ ко строже и худЪе дЪлалось ея лицо, серьезные гла