b000002175

' поза въ чрезвычайныхъ случаяхъ), встала въ углу у двери. Кузьминишна сердилась: она не могла про- стить Катѣ ея «безчувственнаго забвенія» ихъ, к акъ будто ихъ совсѣмъ на свѣтѣ не было, к акъ будто они не любили или не умѣли уже, или отвыкли лю- бить, к акъ будто въ нихъ (т. е. въ майорѣ, въ ней и «во всѣхъ прочихъ», подразумѣвала она) сердца не было, сердце вдругъ застыло и охолодѣло. Она многое ей простила, она, въ продолженіе долгихъ четырехъ лѣтъ предаваясь наединѣ размышле- ніямъ о странномъ поведеніи Кати, о крутомъ пе- реломѣ въ ея характерѣ, многое угадала, хотя и смутно, но угадала, и чѣмъ больше угадывала, тѣмъ больше прощала ей, но одного не могла про- стить, — именно: «зачѣмъ сердце забыли; вѣдь, сердце-то такж е болѣло и страдало и у другихъ, а забыли сердце, уму дали да отмщенію волю!» Но недолго, конечно, Кузьминишна фигуриро- вала въ этой роли огорченной матроны: она даже не выдержала и нѣсколькихъ минутъ молчанія, въ продолженіе которыхъ отецъ безмолвно насла- ждался, смотря въ милое, дорогое лицо своей дочери и въ каждой чертѣ ища то того, стараго, то со- всѣмъ, совсѣмъ новаго. Въ немъ было и то, и дру- гое: от стараго осталась дѣтская улыбка, иногда бойкій, рѣзкій взглядъ карихъ глазъ, отъ новаго — строгость и угловатость чертъ на лицѣ и печать какого-то глубокаго страданія, но такого, которое. доставляло человѣку много свѣтлыхъ, отрадныхъ минутъ . . . Всего же поразительнѣ,е было въ ней — строгая простота, почти аскетическая, изъ-подъ которой хотя и била ежеминутно свѣжая, знбйная струя молодой, полной силы жизни, но тѣмъ не менѣе нисколько не вредила общему впечатлѣнію, 96 Золотыя СЕРДЦА.