b000002174

было захлестнуть совсЪмъ. А островокъ только сжимался больше, только пугливЪе ежился и ухо- дилъ въ себя. ДЪйствительно, уличный шумъ не довольство- вался тЪмъ, что гудЪлъ вокругъ каморки Степана Тимоѳеича, — онъ нерЪдко врывался въ самый центръ, въ самую «святая святыхъ» его «израиль­ ской жизни». Вотъ распахнулась широко дверь, и на порогЪ показался веселый, розовый, высокій мужикъ, и не перешагнулъ, а какъ -то перемахнулъ черезъ по- рогъ огромными ножищами въ сыромятныхъ сапо- гахъ. — ГдЪ сапожникъ-то? Боленъ, слышно? — кричалъ онъ самымъ добродушнымъ голосомъ. — Эхъ ты, сапожникъ, сапожникъ! — обратился онъ къ Степану Тимоѳеичу, увидавъ его въ лавкЪ: — прямой ты сапожникъ; а ? . . Ну-ка, въ какое ты время нажрался зелья, а ? . . У всякаго забота, всякъ старается, чтобы къ великому дню, а ты до чего достукался? . . Ты бы, братецъ, чинно, благо­ родно праздничка дождался, честь-честью насъ при- гласилъ бы . . . А ты вотъ привыкъ къ бродячей-то жизни . . . Ахъ, сапожникъ, сапожникъ! — гово­ рилъ мужикъ, зашедшій больше отъ нечего дЪлать, и присЪлъ к ъ Степану Тимоѳеичу. Но Степанъ Тимоѳеичъ вдругъ весь какъ-то съежился, поднялся, сидя на лавкЪ, сдЪлалъ умиль­ ные глаза и съ такой мольбой смотрЪлъ на мужика, какъ будто онъ пришелъ разразить его однимъ уда- ромъ и разнести по вЪтру всю его израильскую жизнь. — Да, да . . . Это вЪрно . . , Вотъ что справед­ ливо, то справедливо . . . Достоинъ казни, вполнЪ!—