b000002174

ароматомъ лопающихся и едва зеленЪющихі почекъ. — Экое утречко Господь далъ, братецъ мой!- не утерпЪлъ сказать даже ямщикъ. — Лошади - и тЪ чуютъ . . . Даромъ что животина . . . Вишь, какъ бойко березнячкомъ-то бЪгутъ! Какъ хво- стомъ машутъ, какъ уши поставятъ, — я ужъ ви­ жу, что веселится животинка . . . Но Русановъ ничего не чувствовалъ, ничего не видалъ изъ того, что даже лошади видЪли и чув­ ствовали. Ему было стыдно, совЪстно, больно все это видЪть и чувствовать. Въ его головЪ упорно жила и жгла мозгъ одна и та же простая, страшна* въ своей элементарности мысль. «Да и въ самомъ дЪлЪ, -—- продолжалъ онъ без­ жалостно терзать себя, искупая хоть этимъ невоз­ можность оправдаться, —■въ самомъ дЪлЪ, любил- л и я кого-нибудь изъ моей деревни, ка к у ю -н и б у д ь одну индивидуальную личность, — не «политиче­ ской» любовью только, не любовью « г у м а н н а г о ба­ рина», а простой, самой простой христіанской лю бовью, которая прежде всего любить не ч ел о вѣ » вообще, не націю, не раба, а личность, — живу» личность, чья бы она ни была, со всЪми ея скорбя®» и радостями, недугами и достоинствами, и непре­ станно, неуклонно стоить на стражЪ этихъ скор­ бей, какъ бы мелки и ничтожны онЪ ни были общемъ смыслЪ?» Ему, прежде всего, какъ отрадный лучъ, мельк нуль образъ сапожника Степана Т и м о ѳ е е в и ч а К? ролева, въ хибаркЪ котораго онъ прожилъ годъ, дЪля съ нимъ радости, напасти и горе, во-первыхъ, это было уже послѣ в с его , на к01®' такъ сказать, в с е г о стараго п оведен ія, а при то®1