b000002174

все запомнилъ, все. Каждое слово ихъ у меня въ ушахъ-то ровно молотомъ било. Слышу, и стару­ х а что-то говорить. Должно быть, уго-вариваетъ, усмиряетъ. А тутъ Миша- еще что-то сказалъ не­ понятное, и опять засмЪялся. А ужъ т у т ъ ... Господа-батюшка! СогрЪшили мы, согрЪшили, ока­ янные! . . . (старикъ пріостановился). Слышу, кри- чатъ у ж ъ !—•и Гриша кричитъ, и мать . . . Я вско- чилъ, да въ избу. Гляжу, а посрединЪ избы Гриша впился рукой въ Мишину грудь (такъ всю глаженую рубашку на МишЪ и смялъ) и кричитъ: «Ты мні отвЪтишь за это слово, Іуда! Ты мнЪ отвЪтишь... Слышишь? ..» Старуха, гляжу, бросилась между нихъ, разнять хочетъ, плачетъ да кричитъ: «Ре­ бятки мои! да что съ вами? Кровные мои! что вы? Господи, Царица Небесная! . . утиши, матушка, род­ ную кровь!» — «Слышишь?» — кричитъ Гриша-то (а Миша все улыбается, да таково злобно), кри­ читъ, а самъ его трясетъ: «а то я т е б я . . . » Про­ стите, не могу я выговорить этихъ словъ, языка у меня на эти слова нЪтъ! Простите. . . А сраму что на народъ-то было! Родные братья! Народъ- то давно ужъ во всЪ щели смотрЪлъ да слушалъ Братья-то больше часу такъ -то другъ съ другому по родственному, по родному, бесЪду вели . . . И хоть бы пьяные, хоть бы попросту, к акъ простые люди ссорятся. . . Боже мой, Боже мой! . . Старикъ смолкъ. Молчалъ онъ долго и долго плакалъ. Наконецъ, я его спросилъ: «Ну, и все обошлось мирно? ЧЪмъ же кончилось?» — Не хорошо, сударь, не хорошо. . . Не про- тивъ кого, противъ самого Господа бунтъ оказали, противу природы человЪческой! А это, сударь, не прощается . . . НЪтъ ужъ. Все простится, все мо-